Одри: Дюк Эллингтон заплакал. Ханиуэлл, руководитель хора, сказал: «Единственное, что мы можем сделать, – допеть в память о нем». И они снова запели «Миру сегодня нужна любовь». Дети плакали. Публика плакала. А потом хор умолк. На этом они прекратили концерт. Но они допели эту песню, и ее отзвук остался. Это было больше, чем боль. Ужас, чудовищность произошедшего. Не только смерть Кинга, но и то, что она значила. У меня всегда было предчувствие Армагеддона, и оно было особенно сильно в те дни, ощущение жизни на грани хаоса. Не только личного, но и на мировом уровне. Мы умираем, мы убиваем наш мир – это чувство всегда было со мной. Я ощущала, что любое мое или наше действие, всё творческое и правильное – всё это помогает удерживать нас от шага за край. Что это самое большее, что можно делать, пока мы выстраиваем какое-то более разумное будущее. Но что мы в то же время находимся в огромной опасности. И вот это стало реальностью на самом деле. Некоторые мои стихи – например, «Равноденствие»[95] – родом из тех времен. Тогда я поняла, что должна уйти из библиотеки. Примерно в это же время Иоланда[96] показала мою книгу «Первые города» Мине Шонесси[97], у которой она училась, и, кажется, она сказала Мине: «Может, возьмете ее преподавать?» – потому что, понимаешь, Иоланда такой человек.
Адриенна: Но еще и Мина такой человек, чтобы прислушаться к этому.
Одри: И вот Иоланда пришла ко мне и сказала: «Слушай, с тобой хочет встретиться руководительница программы по английскому в SEEK[98]. Может быть, она возьмет тебя на работу». И я подумала: я должна выйти на этот рубеж. Это не то же самое, что вернуться на Юг, где тебя могут застрелить, но когда Мина сказала мне: «Учи», – это было так же жутко. У меня было такое чувство, что я не знаю, как это делать, но это моя линия фронта. И я обсуждала это с Фрэнсис, потому что у нас был опыт Тугалу, и я спросила: «Если бы я могла пойти на войну, если бы я могла взять в руки оружие, чтобы защищать то, во что я верю, то да – но что я буду делать в классе?» А Фрэнсис ответила: «Ты будешь делать то же, что и в Тугалу». И своим студенткам в SEEK я сказала первым делом: «Мне тоже страшно».
Адриенна: Я помню, как сама пришла туда в ужасе. Но я пришла в белом ужасе, знаешь, таком: «Теперь ты вся как на ладони, теперь вылезет наружу весь твой расизм…»[99]
Одри: Я пришла в Одри-ужасе, в Черном ужасе. Я думала: у меня обязательства перед этими студентками. Как я буду с ними разговаривать? Как я им скажу, чего от них хочу – буквально, – вот такой ужас. Я не знала, как открыть рот, чтобы меня поняли. И моя
Адриенна: Ты вела «Английский 1»? Тот курс в связке, где можно быть поэтессой, преподавательницей письма и не объяснять грамматику, а грамматику у них вела другая преподавательница английского? Я только так и смогла за это взяться.
Одри: Я научилась преподавать грамматику. А потом поняла, что мы не можем разделить эти две вещи. Мы должны делать их вместе, потому что они одно целое. Именно тогда я узнала, как важна грамматика и что понимание – это отчасти грамматический процесс. Так я научилась писать прозу. Я всё училась и училась. Я приходила на урок и говорила: «Представляете, что я вчера узнала? Грамматические времена – это способ упорядочить хаос времени». Я узнала, что грамматика не произвольна, что у нее есть своя роль, что она помогает придать форму мыслям, что она может не только сковывать, но и освобождать. И я снова ощутила, как мы учимся этому в детстве и зачем. Это как водить машину: однажды научившись, ты можешь выбрать, отбросить это умение или использовать, но ты не сможешь понять, обладает ли оно полезной или разрушительной силой, пока не освоишь его. Это как страх: однажды поймав его рукой, ты можешь использовать его или отбросить. Я говорила об этих вещах на занятиях и разбиралась с тем, что происходило между мной и Фрэнсис, что происходило с безумным мужчиной, с которым я жила и который хотел и дальше притворяться, будто можно смотреть на жизнь одним способом, а жить по-другому. Всё это, каждая частичка просачивалась на занятия. Мои дети в школе как раз учились читать, и это тоже было важно, потому что у меня была возможность смотреть, как это происходит. Потом стало еще тяжелее, когда я пришла в Леман-колледж[101] вести курс по расизму в образовании, учить белых студенток тому, каково это всё, связи между их жизнями и той яростью…
Адриенна: Ты читала курс по расизму для белых студенток в Лемане?
