Через несколько минут штабной «виллис» выскочил на изрезанный траншеями пригорок. В окопчике, из которого выглядывала стереотруба, находились трое. По широким плечам, плотно обтянутым темно-серым сукном великолепно сшитой офицерской шинели, Наташа еще издали узнала Моршакова. Задыхаясь, подбежала, спрыгнула вниз, прямо на блестящие носки сапог майора Соловьева, тихого, немногословного, такого неподходящего для озорной хохотушки Дуси Шумовой. Его в шутку прозвали Дусиным майором. Соловьев наклонился, желая помочь Наташе подняться, но она уже встала сама, припала грудью к брустверу. Не сразу разглядела она черную ленту вдали, на самом горизонте. Лента казалась неподвижной. Присмотревшись внимательнее, Наташа заметила, как меняются ее очертания: лента то вытягивается, сужаясь, то расширяется. Это немцы выходят из незавязанного «мешка»...
Моршаков, стоя чуть позади Наташи, глянул на часы.
— Пора бы уж... А тебе, Наташа, следует идти в батальон.
— Батальон же в бою, — обернувшись, ответила она. Он молчал. А это означало, что надо выполнять его распоряжение.
— Геннадий, можно я побуду здесь? — попросила она и спохватилась, что в присутствии других назвала подполковника так, как называла, когда они были втроем: Геннадий, Виктор, она. — Товарищ подполковник, — спешно поправилась она, — прикажите дать мне бинокль. — И опять досада: просьба прозвучала упрямо и жестко. Чтобы сгладить это впечатление, Наташа добавила: — Пожалуйста, товарищ гвардии подполковник. Очень прошу вас.
Соловьев взглянул на Моршакова и передал Наташе свой бинокль. Она поднесла его к глазам и сразу увидела, как слева, из села, освобожденного накануне, один за другим на короткой дистанции выскочили, помчались к перекрестку пять танков. «Первый — это Виктор...»
— Эх, если еще хотя бы три коробки! — проговорил Заярный.
— Да-а, — вздохнул Моршаков и, помолчав, раздраженно приказал: — Пошли Игольникова вон туда — влево, в голову колонны. «Хочет отвести огонь от Виктора», — с благодарностью подумала Наташа.
«Тридцатьчетверки» неслись, стреляли с ходу. Казалось, им нет преград. Ров? Перемахнут. Укрепление? Пройдут через него. Вокруг рвались снаряды, а броневые машины мчались, летели, словно захваченные мощным вихрем. Дыбилась от разрывов земля, вздымалась тучей, а машины мчались, неуязвимые, легкие, стремительные.
Но разрывы не отставали, переносились за ними, возникали то впереди, то сзади — и все ближе к машинам.
— Недолет... перелет... перелет... — отмечала Наташа, замирая от страха, что снаряд может попасть в танк Виктора, и радуясь, что машина все мчится и мчится. Гитлеровцы разгадали нехитрый, но дерзкий маневр танкистов. Снаряды теперь рвались все ближе и ближе к головному танку, отсекая его от тех четырех и преграждая им дорогу вперед.
— Вилка! — стиснула зубы Наташа. — Ну же скорее, Виктор!
— Чего Игольников так тащится? — обеспокоился Моршаков. — Пусть газует на пятой передаче! Пусть бьет с ходу!
А немцы словно и не замечали этого одинокого танка. Они даже не открывали по нему огня.
— Эх, если еще хотя бы три коробки! — повторил Заярный.
Расстояние между танками и дорогой, запруженной вражескими автомашинами, бронетранспортерами, фургонами, быстро сокращалось. Еще несколько секунд, показавшихся Наташе очень долгими, — и первый танк врезался в колонну.
— Жив! Он жив, Геннадий! — прошептала Наташа и, опустив бинокль, заплакала. От счастья, от сознания, что самое ужасное миновало, что такое больше никогда не повторится.
— Дай-то бог, — устало и тихо произнес Моршаков.
— Я же говорила, что он... не может... вот так... не простясь... Я пойду... в батальон. Ладно?
Он пожал ее пальцы. Возвращая бинокль, Натанта еще раз с признательностью взглянула на Моршакова и увидела его вдруг изменившееся лицо: желваки резиновыми жгутами ходили под кожей на широких скулах, и даже под слоем загара было заметно, как медленно отливает от его щек кровь.
— «Чайка», «Чайка», я — «Море», я — «Море», — монотонно твердил в конце окопчика связист.
— Ну что там? — глядя на него через голову Наташи, выдавил Моршаков, сведя брови. — Сапожники, черт бы вас побрал!
— Минутку, одну минутку, товарищ подполковник. — Связист выскочил проверять линию.
— Что-то случилось, Геннадий? — Высохшими глазами Наташа смотрела на Моршакова, губы у нее спеклись, их было трудно разнять, чтобы переспросить, и она только смотрела на него. А он обходил ее взглядом, будто и не слышал вопроса, будто и не видел ее встревоженных глаз.
«Ах, вот оно что, — осенила Наташу внезапная догадка. — Я назвала его по имени, и на «ты», и ему неловко перед офицерами штаба. Он хочет поставить меня, сержанта, санинструктора, на свое место. Но я же ведь случайно. И разве можно сейчас, когда Виктор остался жив, кому-то на кого-то сердиться?..»
В сторону насыпи неслись машины с автоматчиками — неслись яростно, не разбирая дороги. Надрывно гудели моторы. Громыхали цени на колесах, летели комья грязной травы, дымилась водяная пыль.
Запыхавшийся связист, спрыгнув в окоп, радостно заорал:
