— Споем, ребята. Давайте поближе! — поддержал ее Братухин.
Танкисты подошли, встали тесно, обнявшись за плечи.
— Ой, да ты, кали-и-и-ну-у-шка-а-а-а, — начал Братухин.
— Разма-а-а-ли-н-ну-ушка-а-а, — подхватил Иван Иванович.
— Ой, да ты не сто-о-ой, не сто-о-о-й, на го-о-ре-е-е кру-то-ой...
Задумчиво пели Летников и Быстревич, густым приятным баском подтягивал и в такт песне водил рукой комбат. И песня звучала точно так же, как тогда, когда был жив майор Румянцев. Это он научил солдат петь свою любимую песню. И вот Виктора нет, нет многих из тех, кто пел ее, а песня все жива. Поют ее незнакомые Наташе, недавно пришедшие в батальон, солдаты. И может быть, им так же в эту минуту видится Россия — вся из конца в конец: ее дремучие сосны и кедры, светлые березняки, прозрачные реки, высокие пахучие травы на лугах — все то, что виделось за словами этой песни Виктору Румянцеву...
— А в Праге сейчас что делается! — сказал Митя Никифоров, когда песня смолкла.
— Да, в Праге сейчас ликование.
— А в Москве!
— А в деревнях, думаешь, не ликование? Еще какое! У нас, поди-ка...
Задумавшись, Наташа сидела на подоконнике. Незаметно появившийся Юрка тоже влез на подоконник, сел рядом с Наташей. Осторожно — одним пальцем — погладил ее руку.
— Милый мой Юрка, — обняла его голову Наташа. — Скоро мы отправимся домой, в Россию.
Она снова задумалась. Виктор, разве он погиб? Разве боевые дела погибших, их мужество, отвага, их бессонные ночи, их соленый пот и горячая кровь — разве все это не воплотилось в жизнь других? Нет, погибшие не ушли бесследно. Вместе с солдатами, оставшимися в живых, они добыли величайшую победу — принесли исстрадавшемуся человечеству мир.
