Только теперь все увидели в руках Кислова эмалированную миску с металлической тарелкой наверху.
— Обед готовый, — доложил он Румянцеву.
— Молодец, Антон, — похвалил его комбат. — Ты просто молодец! Один?
— Никак нет, товарищ гвардии майор, — с усердием тараща и без того огромные зеленые глаза, хрипло ответил Антон. Мокрое от дождя лицо его светилось радостью. — Мы с коробкой взводного гвардии лейтенанта Лимаренко да еще со штабной машиной. В ней начальник штаба гвардии капитан Садовский сидели, а еще начальник связи гвардии старший лейтенант Вязников. — С чисто крестьянской педантичностью Кислов всегда всех называл строго по званию и по занимаемой должности. — А тут дорогой кто-то вздумал пулять по нас, — продолжал он. — Так гвардии лейтенант Лимаренко пугнуть их решил, и штабную машину, и нас, значит, с походной кухней прикрыть. Ну мы той минутой газанули вперед, и вот...
Кислову приятно было подчеркнуть, что грузовик, в кабине которого он сидел и который таскал на прицепе походную кухню, понадобилось прикрывать, как в бою, и само слово «прикрывать» Антон подкрепил резким движением бровей.
Румянцев встревожился: Сергей Лимаренко — офицер горячий, увлечется погоней. Но сквозь шум ветра и дождя уже прорывался рокот танка.
— Наверное, он? — предположил комбат.
— Это они, товарищ гвардии майор, точно, — засуетился Кислов, не зная, куда приткнуть миску. — Я по лихости узнаю. Так что обед готовый, пожалуйте кушать. Вот вам суп да еще второе. Горяченькое...
Сросшиеся над переносьем лохматые брови Румянцева соединились в одну сплошную линию.
— Рядовой Кислов, повторяю последний раз: сначала кормить бойцов, потом меня и командиров. Поняли?
— Понял, товарищ гвардии майор, — виновато ответил Кислов. И тут же снова старательно выгнул грудь: — Я и действую, как вы приказали. Вам докладаю, что обед для личного состава готовый, а гвардии сержанту Крамовой, как она единственная в батальоне представительница медицины, пробу принес. Пусть откушает. И вас, конечно, пригласит, поскольку я тут для двоих положил. А ежели не хватит, добавку завсегда можно дать... — И он протянул миски Наташе.
— Спасибо, Антон, — улыбнулась она.
Кислов сконфузился под взглядом Наташи и с облегчением вытер рукавом дождевую каплю, которая грозила упасть с кончика носа на дно перевернутой верхней тарелки.
Солдаты побежали к своим машинам за котелками. В палатке остались офицеры да Наташа. Валя Ежиков встал, освобождая ящик для нее и комбата.
От запаха мяса у Наташи засосало под ложечкой.
— Ой, каша гречневая! — воскликнула она, сняв верхнюю тарелку. — А суп! Прозрачный, как куриный бульон! Виктор, скорее! Иначе я умру от голода.
Комбат присел рядом.
Возле палатки послышались торопливые хлюпающие шаги.
— А вот и мы! — влетел под брезент Сергей Лимаренко. Стряхивая у входа мокрую плащ-палатку, с украинской певучестью докладывал: — Пленных, товарищ майор, лично начальнику штаба бригады передали. Про технику, шо у фрица захватили, тоже известно. Так шо все в порядке, подполковник Моршаков благодарность объявил.
— А что там на обратном пути стряслось? — как бы между прочим спросил Румянцев.
— Та чепуха! Якись дурни вздумали из автоматов бить по штабной машине. Решили, должно: без охраны идет. Ну хлопцы послали им пару-тройку снарядов...
— Только-то?
— Ну еще очередь из пулемета выпустили...
— И все?
— Само собой, товарищ комбат. Потом, конечно, поехали проверить: а вдруг там цела часть немецка?
— И что оказалось?
— Та, — махнул лейтенант рукой. — Три фрица лежат в кустарнике — где ноги, где голова. Мабуть, разведчики «языка» хотели заполучить...
Глаза Лимаренко смешливо щурились, он то и дело махал головой, отбрасывая со лба жесткие черные кудри, которые, даже намокнув, не теряли своей пышности.
— Так шо, товарищ майор, начальство — и штабное, и связное — прибыло в целости и сохранности, — заключил он с улыбкой. — Садовский не иначе как пушинки с гимнастерки снимает...
Лимаренко любил щегольнуть своей полной противоположностью начальнику штаба. К таким мужчинам, как капитан Садовский, в быту которых одеколон, носовой платок, платяная щетка и ногтечистка так же обязательны, как пища и обмундирование, он относился иронически-покровительственно. Презирая жизненные удобства, Лимаренко считал, что они портят, размягчают солдата, как тепло размягчает воск. Он ценил во фронтовике лишь два качества: отвагу и жизнерадостность. С нарочитой небрежностью носил он обмундирование. Единственное, за чем он строго следил, — это сапоги. Все знали, что лейтенант — лихой плясун, и для него начищенные до лунного сияния сапоги — вещь немаловажная.
И вместе с тем не было в батальоне офицера, на котором бы шинель, гимнастерка, галифе сидели так ладно и ловко, как на Лимаренке.
Подвижный, общительный, веселый, Лимаренко слыл всеобщим любимцем, и в этой любви к нему было немало обожания, с каким относятся к человеку, часто рискующему, презирающему опасности и всегда выходящему из них живым и невредимым. «Ну чисто заколдованный!» — говорили про него танкисты.
