— Магазины в углу! — Отодвинув чеха плечом, Федя встал на его место, на полу стопкой поставил коробки дисков. Сбросив с головы танкошлем, положил дуло автомата на подоконник.
Наташа встала у окна рядом.
Чехи в нерешительности топтались посреди комнаты.
— Так у нас же трофейные, немецкие автоматы.
— Знаю! Мы к трофейным и принесли!
Братухин и Наташа встали к окну.
На дороге показалась цепочка фашистов. Ствол братухинского автомата задрожал, забился о подоконник. Наташа тоже стреляла.
Зарядив оружие, снова встали к окнам чехи.
Бой продолжался. Минуты казались часами, и часы тянулись, как вечность... Неожиданно послышалась стрельба из другой комнаты, окна которой выходили в сад. Потом в той стороне раздался взрыв, и все смолкло.
— Обойти решили, гады, да? — Федя хотел пойти в другую комнату, узнать, как там держатся Коля, Карел, Юлиус. Но еще одна группа фашистов показалась на шоссе.
— Огонь! — скомандовал он и, нажав спусковой крючок, строчил и строчил без перерыва, приговаривая: — Хотите прорваться в сад, да? Укрыться за насыпью, да? Ду-дки-и! Ду-дки-и!
Немцы залегли. Атака не удалась.
— Живем! — Федя весело подморгнул Наташе. Но тут же встревоженно прислушался: в другой комнате стояла тишина. — Сходите же кто-нибудь...
Он не успел закончить фразу, как Иржи Кошлер, тоже встревоженный, согнувшись, торопливо проковылял в коридор.
А гитлеровцы шли в полный рост. Вот уже слышен стук кованых сапог по асфальту.
— Товарищи, не стрелять, — вполголоса предупредил Федя. — Подпустим ближе!
В розовой гостиной повисла напряженная тишина. Только прерывисто, тяжело дышат раненые да на стене за спиной, отбивая полдень, мелодично звенят часы. А немцы все ближе, четкие шаги их все громче...
— Ты видишь, сколько их, Федя? — кивнула Наташа в окно.
— Ничего, сестренка, мы еще повоюем!
Неожиданно тишину в комнате нарушили чьи-то шаги. Иржи, не пригибаясь, прошел через всю комнату, опустился на круглый вертящийся стульчик у пианино. В его сгорбленной спине, в его равнодушии к опасности было что-то, что встревожило Наташу. Но в это время раздалась команда Братухина:
— Бей гадов!
Полоснули по дороге длинные непрерывающиеся очереди его автомата.
Стреляла. Наташа. Стреляли чехи. Стреляли в той, другой, комнате.
Но гитлеровцы, словно заведенные, все шли. Падали на мостовую передние, а те, что были за ними, равнодушно перешагивали через трупы и шли, шли в полный рост, уперев приклады автоматов в животы и беспрерывно и как-то бессмысленно стреляя. Во имя чего шагают они, готовые так легко, нелепо погибнуть или убить осажденных? Почему не сдадутся в плен? Ведь понимают же: конец наступит сегодня. Война окончена. Берлин пал. Осталась только небольшая группировка этих. К вечеру и она будет уничтожена. Так к чему их яростные атаки?
Куда и зачем они рвутся? А может, они пьяные?..
Мысли Наташи прервала музыка. Немного грустная, раздумчивая мелодия заглушила треск автоматов, поплыла в распахнутые окна.
Наташа тряхнула головой, в недоумении оглянулась на раненых.
Играл Иржи. Он играл, весь отдавшись музыке, словно ниоткуда и никому здесь, в особняке, не угрожала опасность. И мелодия звучала мирно, по-домашнему. Внезапно, с острой тоскливой силой Наташе захотелось, чтобы был теплый тихий вечер, чтобы под окном цвела черемуха и ветерок приносил ее аромат в комнату. Хотелось задуматься и вспомнить что-то далекое-далекое, из самого раннего детства...
Музыка так настойчиво подчиняла себе, что Наташа едва не выпустила из рук автомат. И тогда она разозлилась на себя, на Иржи, на эту музыку и крепко стиснула зубы. Она стреляла, тщательно целясь, стараясь не делать промаха. Но музыка все равно мешала. Она настойчиво лезла в уши, звенела в мозгу и звала, звала к природе, к тишине, к раздумьям и воспоминаниям.
— Ну что он, с ума сошел! — едва сдерживая слезы, выкрикнула Наташа. — Федя, скажи ему! У меня больше сил нету, плакать хочется.
— Пусть играет... Это здорово — бой и музыка!.. Нет, черт возьми, я все равно дойду до дому... Я вернусь, да! Мы все вернемся! — Федя произносил фразы между выстрелами, и, может, поэтому они звучали торжественно и сильно... —Ты чувствуешь, Наташка, какая сила в этой музыке?
Наташа помолчала, вслушиваясь. Ей показалось, что музыка звучит на фоне далекого, но мощного гула. Она еще не могла разобрать явственно, что это такое, но ей почудилось: танки... Да, танки!
— Федя, наши! «Тридцатьчетверки»!
Братухин замер, стараясь за ее голосом, за звуками музыки, за стрельбой услышать то, что слышала она.
— Товарищи! Наши, наши идут! — закричал он радостно.
Немцы тоже услышали, они поворачивали обратно.
Федя встал в полный рост и стрелял по врагу, уже не прячась. Вдруг тонко цвикнула пуля. Автомат, стукнув о подоконник, вылетел из рук Братухина. Удивленно, словно не понимая, что же произошло, Федя еще потянулся за ним, попытался поднять, но покачнулся и, схватившись за голову, грузно сполз вниз. По лицу его текла струйка крови.
Наташа бросилась к Феде. Выхватив из сумки пакет, торопливо рванула нитку, зажала бинтом рану на его лбу.
