– Великолепно! – воскликнул Шанс, взял щипцы, осторожно снял склянку с огня и поставил остывать на мраморную столешницу. – Для этих чернил нужно придумать имя, – обратился он к ученому, который трудился по другую сторону стола. – Имя, которое передает то, что ты чувствуешь, снова встретив кого-то. После многолетней разлуки. Того, кто был для тебя потерян или кого ты считал потерянным. Ты помнишь его таким, каким он был. В твоей памяти он не постарел ни на один день. И вдруг как гром среди ясного неба – вот он. Повзрослел. Изменился. Стал другим и все же остался прежним.
Ученый оторвался от работы. Смерил Шанса долгим взглядом поверх очков.
– Этот человек что-то для меня значил? – спросил он.
– Может быть, да. А может быть, нет. Почти. Значил бы, – отвечал Шанс. – Если бы время позволило. Если бы ты сам оказался мудрее. Смелее. Лучше.
Ученый, сухопарый и строгий человек, не подверженный полетам фантазии, положил руку на сердце. Закрыл глаза. Мечтательно-грустная улыбка раздвинула его губы.
– Изумленность, – сказал он. – Вот как бы я это назвал.
Шанс улыбнулся. На бумажном ярлыке он вывел слово «Изумленность», приклеил ярлык к склянке и понес ее к дальнему концу стола. Там уже лежала карта жизни Изабель де ла Поме. Никогда не знаешь, в какой момент может состояться воссоединение. Важно быть готовым к любой случайности.
Вокруг карты стояли другие созданные им чернила. Вот «Бунтарство» – заточенный в стекле красно-оранжевый вихрь из молотых зубов льва и бычьей крови. «Вдохновение» – бледно-золотая смесь черного чая, какао, щепотки земли с могилы поэта и четырех слезинок безумца, настоянная при свете полной луны. А вот «Хитрость» цвета самой темной ночи: составлена из дыхания совы, перьев ястреба и толченой пальцевой косточки вора-карманника.
«Хватит ли яркости моим пигментам и силы заклинаниям, чтобы начертать новый путь?» – думал он, ставя склянку с «Изумленностью» подле других чернил. Он и раньше пытался составлять чернила, причем не один раз, но никогда ему еще не удавалось изобрести состав настолько мощный, чтобы отменить предначертанное старухой.
Страх и теперь трепал ему нервы. Чтобы заставить его умолкнуть, Шанс щедрой рукой плеснул себе коньяка из хрустального графина. Залпом осушив стакан, он сел перед картой. Развернул ее, разгладил края, невольно любуясь тонкой работой трех сестер. Пергаменты были безупречными, чернила – изысканными, великолепие рисунка – вне всяких похвал. Никогда он не видел ничего столь же прекрасного.
Наверху карты стояло полное имя Изабель, написанное от руки по-гречески – как-никак то был родной язык Судеб. Основную часть занимал богато изукрашенный ландшафт ее судьбы. Шанс видел место, где она родилась, города, где ей доводилось жить, и, наконец, Сен-Мишель. Его взгляду открывались горы и долины, солнечные поляны и темные леса, через которые проходил ее жизненный путь. Жирная черная линия, на которой точками, черточками и зарубками были отмечены другие жизни, пересекавшиеся или хотя бы соприкасавшиеся с путем Изабель.
Но Шанса пугали не они, а то, чего не было на карте.
– Готовы? – нетерпеливо бросил он.
Ученый, занятый полировкой очков в тонкой, как проволока, оправе, кивнул. И подал очки Шансу.
– Мощные? – спросил тот, беря их.
– Очень. Я сам вытачивал линзы. Левая открывает прошлое; правая показывает будущее.
Шанс поднял очки к свету.
– Розовые? – спросил он, глядя сквозь них. Он не очень любил этот цвет.
– Цвета розы, – уточнил Уильям. – На человеческую жизнь по-другому и смотреть-то нельзя. Взглянете сквозь обычные линзы – разобьется сердце.
Шанс надел очки, заправив тонкие проволочки дужек за уши. Поглядев сквозь них на карту, он едва не вскрикнул. Пергамент вдруг стал объемным, как детская книжка с хитроумно вырезанными фигурками, которые поднимаются, стоит перевернуть страницу.
Никто – ни один смертный, ни даже Шанс – не обладал остротой зрения, присущей Судьбам. Они рисовали с такой умопомрачительной точностью и так подробно, что их искусство нельзя было оценить вполне, если глядеть невооруженным глазом. Шанс похитил у них немало карт, но никогда прежде не мог рассмотреть их работу столь ясно. Вдоль всего пути Изабель яркими трехмерными картинками вставали разные моменты ее жизни. Вот она – ребенок, фехтует с каким-то мальчиком. А вот уже стоит перед зеркалом в пышном бальном платье, в глазах видны слезы. А вот, всего несколько дней назад, ссорится с женой пекаря на деревенском рынке.
– Ты гений, – прошептал он.
Ученый довольно улыбнулся.
Но Шанс не послал ему ответной улыбки. Его радость, оттого что он может во всех деталях разглядеть прошлое Изабель, явно умерялась страхом перед тем, что он так же подробно увидит ее будущее. Он уже знал, что ждет ее в конце пути: успел заметить, когда похищал карту из палаццо Судеб, но в то время не знал наверняка, когда это случится.
Может быть, чтобы изменить будущее, у него есть еще несколько недель. Или месяцев. А может, считаные дни.
