Она поднялась, подошла к старой каменной раковине и выплеснула в нее кофе. Сполоснула чашку, вытерла ее и вышла из кухни. Авара и Гуго были уже в поле; Изабель, Тави и их мать – тоже.
Пока Судьба любовалась поздними цветками на растрепанном плетистом розовом кусте, ветви которого ползли по стене дома, на крышу над ней опустилась Лоска.
Старая карга ухмыльнулась: она была рада видеть свою проворную любимицу.
– Ну, где ты была? Нанизывала на острый клюв толстых полевых мышей? Хватала слетков из гнезд? Или выковыривала глаза падали?
Лоска встряхнула перьями и закаркала с еле сдерживаемым восторгом. Старуха восхищенно слушала.
– В двухстах милях к западу отсюда? Фолькмар движется быстро; это хорошо. Чем раньше мы покончим с этим делом, тем лучше.
Лоска покивала головой. И затарахтела снова.
Судьба засмеялась:
– Это уже вторая хорошая новость! Лошадь у вдовы, говоришь? И конюшня разваливается? – Птица покивала. – Наверное, у нее совсем нет денег. Пара монет все решит. Сама я не могу этим заняться, слишком много крови, но я знаю человека, который такое делает. Ты хорошо поработала, девочка! Шанс нашел один кусок сердца Изабель – мальчишку – и сунул прямо ей под нос, но второй кусок – коня – он не отыщет. А если она не найдет все три, то не видать ей помощи от Танакиль.
И старуха опустила руку в карман юбки.
– На, держи! – сказала она, выудив оттуда долгоногого паука и подбросив его в воздух. Лоска с жадностью поймала его клювом в полете.
Судьба направилась к амбару. Надо попросить Гуго запрячь повозку, поехать в город и устроить дело с этим конем. Она была довольна: пройдет несколько дней, в крайнем случае пара недель, и она развяжется с этим.
Фолькмар был уже рядом.
А она рассчитывала убраться из этих мест до его прихода.
Изабель выпрямилась – лицом к солнцу – и потянулась, разминая затекшую спину.
Ее покрытые мозолями ладони были такими же грязными, как башмаки. Руки стали бронзовыми от солнца, на носу и на щеках прибавилось веснушек, несмотря на старую соломенную шляпку, которую Изабель все время носила в поле. Длинную юбку она подобрала и завязала узлом выше колен, чтобы та не волочилась за ней по земле.
– Изабель, Октавия, в порядке ли мои волосы? Что, если графиня или герцогиня нанесут нам визит? – с тревогой спросила Маман.
– О, непременно, Маман. Все ведь знают, что капустные грядки – излюбленное место прогулок знати, – съязвила Тави.
– Ваша прическа очаровательна, Маман. А теперь, пожалуйста, возьмите ножик и срежьте пару кочанов, – сказала Изабель, бросая на сестру убийственный взгляд.
Тут она заметила, что Тави, которая была через ряд от нее и при этом отстала на несколько шагов, подозрительно низко склонилась над капустой и чересчур внимательно вглядывается в кочан.
«Не может быть, чтобы обыкновенный овощ вызывал такой интерес», – подумала Изабель.
– Тави, что ты там делаешь? – спросила она и перескочила на междурядье сестры.
– Ничего! – тут же отозвалась Тави. – Просто стебель режу.
Но она лгала. Расплющив большой капустный лист так, что он стал плоским, как лист бумаги, Тави острым камешком царапала на нем уравнения.
– Ах вот почему ты так от меня отстала! – напустилась на нее Изабель.
Тави уныло опустила голову.
– Прости меня, Из, – сказала она. – Ничего не могу с собой поделать. Мне так скучно, хоть плачь.
– Скука лучше смерти, а мы точно умрем с голоду, если опять не успеем загрузить доверху телегу. Тогда нас не покормят, – продолжала ворчать Изабель.
Мадам Ле Бене заявила, что они втроем должны каждый день заполнять капустой большую телегу, иначе не видать им ужина.
– Прости меня, – снова сказала Тави.
Вид у нее был такой несчастный, что Изабель невольно смягчилась:
– Мы-то с тобой если и поголодаем, так ничего, а вот Маман надо есть. Ей и так стало хуже.
Обе девушки устремили тревожные взгляды на мать. Сидя прямо на земле, она старательно приглаживала волосы, расправляла рваное платье – то самое, шелковое, которое было на ней в ночь пожара, – и вела оживленную беседу с капустными кочанами. Щеки ее совсем провалились. Глаза стали безжизненными и тусклыми. Седины в волосах с каждым днем прибавлялось.
С тех пор как они поселились на ферме, она все глубже погружалась в прошлое. Та ясность сознания, которую она испытала во время пожара в Мезон-Дулёр, больше не возвращалась к ней. Изабель считала, что причиной всему – травма от потери имущества и та тяжелая жизнь, которую они теперь вели. Но и она понимала, что дело еще и в другом: в том, что Маман не выполнила основного предназначения матери, не выдала благополучно замуж своих дочерей – именно эта неудача свела ее с ума.
В первую ночь на сеновале Изабель проснулась, решив, что по ее щеке пробежала мышь, но это оказалась Маман. Она сидела рядом с ней на сене и убирала волосы с лица дочери.
– Что с вами будет? – шептала она. – Бедные, бедные мои девочки. Ваша жизнь кончилась, не успев начаться. Подумать только, вы – работницы на ферме, с грязными руками, в оборванных платьях. Кому вы теперь нужны такие?
– Ложитесь спать, Маман, – зашептала Изабель испуганно.
