Каждый вечер теперь свекровь ворчала: «Разве это корова! Десять литров, эка невидаль! Если всё продавать, и то себя не прокормит. Жрёт, как паровоз, корма не напасешься. Вот есть маленькие коровки, едят мало, а дают двадцать литров! Вот это корова!»
Валя, придя с работы, брала кусочек хлеба, посыпала солью и бежала к Марфе. Та поворачивала голову, осторожно губами брала хлеб, тыкалась носом в ее руки, нюхала их, облизывая шершавым жестким языком.
– Марфушенька, Марфушенька, – ласково говорила Валя, гладя ее по спине. – Кормилица наша! – чесала за ухом, думая, что это ей приятно. Марфа шумно вдыхала, словно понимала ее.
– Чего ты бегаешь на нее смотреть? – корила свекровь. – Делать тебе нечего? Вон полы надо помыть, стирку накопила. Хозяйка! – Когда мужики садились за стол ужинать, Клавдия Никифоровна снова начинала: – Это не корова. Нашли кого за ней посылать. Что она понимает? Подоить не умеет! Надо, отец, продать Марфу на мясо казахам, а на эти деньги съездить в район, купить хорошую корову. Да не бери такую большую, как эта, ее не прокормить. Возьми маленькую молодую, та хоть и немного сначала даст, потом раздоится. – Вале жаль было Марфу, но она молчала, чтоб не подливать масло в огонь, знала, что ее заступничество только ускорит продажу.
Как-то вечером забежала Мария. Валя купала ребят. Румяный, чистенький, с мокрыми волосами Мишутка стоял на одном колене сбоку дивана и, положив деревянное ружье на валик, стрелял: «ту-ту-ту!»
В ванной комнате, в корыте, стояла маленькая розовая Катюша. Валя лила ей на голову ковшиком теплую воду. Та, хватая воздух ртом, обеими ладошками смахивала воду с глаз. Блестели гладкие светлые волосинки.
– Подай простыню, вон на гвоздике, – Мария подала. Валя ловко закутала дочку с головой, взяла на руки, торчали только толстые ноги, да в отверстие, оставленное Валей, смотрело розовое блаженное личико (Катя любила купаться).
– Пошли!
В проходной комнате на диване сидел Сергей, читал газету. Они прошли в маленькую комнатку, сели на кровать. Валя одевала девочку. Мария говорила:
– Я пришла с тобой посоветоваться, сестренка. Андрей еще маленький, а я снова беременна.
– Чего ж ты не береглась?
– Береглась, да вот так получилось. Если буду рожать, то как раз перед защитой диплома. Что делать? Не знаю.
– Видишь, я тебе здесь помочь не смогу. Даже не представляю, как буду просить кого-то из гинекологов, хотя всех знаю. Сейчас аборты запрещены, за это несут уголовную ответственность, и если я попрошу, никто всё равно не согласится. Если самой делать, очень опасно. У нас санитарка ослепла от эмболии мозга, а сколько умирают? Это страшное дело. А что Егор?
– Ему что? Говорит, рожай, стране мужиков надо.
– Ну, вот и не мудри, рожай. И думать нечего. Одежки от одного к другому переходить будут, вырастут. Вдвоем им веселее будет. Говорят: «Один ребенок – это еще не семья, два – семья».
– Перед самым дипломом…
– Защитишься как-нибудь. Ты же умница! – Мария повеселела.
– Правду сказать, сама боялась, не решалась.
Проводив Марию, Валя напоила молочком Катю, уложила спать. Взяла Мишутку, повела его к кровати в комнате стариков. Свекровь читала Бальзака и вытирала слезы. «Значит, не совсем у нее нет сердца. Какую-то бездельницу-герцогиню жалеет (Валя знала, что она читала «Человеческую комедию»). Почему ей меня не жалко? Я же ничего плохого ей не сделала! Мужа своего ни во что не ставит, часто говорит сыну: «Ты же знаешь, что я не люблю твоего отца!» Сергея любит, слушается беспрекословно, гордится им. Соседям серьезно говорит: «Он у меня очень умный, заместителем Сталина будет».
Соседи смеются, видя, как ему далеко до этого. А Валю ненавидит. «За что? – Валя укрыла Мишу одеялом, поцеловала, вышла. Раздеваясь, продолжала думать. – У Клавдии Никифоровны свои странности. Каждое утро она встает с постели и рассказывает сны мужу, следуя за ним по пятам. Он умываться – она за ним, он в кухню – она за ним». Свекор не любит этого. Особенно сердится, когда она его спрашивает:
– Как ты думаешь, к чему бы это?
– Что я тебе, гадалка? – злится он.
В баню ходит с таким же удовольствием, как в театр. Просидев там два часа в очереди, приходит довольная, пахнущая банными нарами, полная впечатлений от услышанного. Снимает шаль с головы на плечи, садится пить чай, рассказывает новости:
– Семен-то, такой тихий на вид, и не подумаешь, оказывается, живет с соседкой, Лидкой. Это от жены-то, от троих детей! Охальник!
Валя не любит сплетен, хмуро отвечает: «Не знаю я его».
– Ну как не знаешь? – не отстает свекровь. – Высокий чернявый мужик, живет в двухэтажном доме напротив. А Лидка, холостячка, вертлявая такая, в том же дому живет, только в другом подъезде.
Она всех на улице знает. Валя удивлялась этой способности.
– А свою жену смертным боем бьет. Оно, конечно, учить надо, чтоб не зарывалась (многозначительно сердито посмотрела на Валю), имела уважение к мужу, – громко высморкалась в конец шали, растерла.
