– Надо же, – удивилась Валя. – Сколько мы здесь находимся, ни разу не встречала вас! Так в большом доме можно жить годы и не знать, кто рядом!
– Чтобы этого не случилось, – услышала она приятный баритон, – приглашаю вас завтра вечером на выставку живописи, после чего поужинаем у нас. Часов в шесть вас устроит? – спрашивал он Валю.
– Я смогу.
– А я не знаю, как сложится день на новом месте, – мысленно прикидывал Сергей.
– Да, вас поздравить надо с избранием, – протянул он руку Сергею.
Среднего роста, с зачесанными назад прямыми темно-русыми волосами, густобровый, в роговых очках, нижняя губа толще, выдается вперед, чуть вздернутый, приплюснутый на верхушке нос. Он не был красив. Но сдержанная манера говорить, держать себя создавала атмосферу какого-то обаяния, исходящего от него.
Прозвенел звонок, люди стали вливаться в зал, всё гуще и гуще заполняя ряды партера. Садясь на стул, Валя поискала глазами Антона Федоровича, нашла в ложе балкона, взгляды их встретились, ей стало легко и радостно.
Концерт необычный, своеобразный. Вертинский не пел. Это, скорее, были мелодекламации, причитания. Они утомляли, одурманивали, гипнотизировали. Раскинув руки, он говорил о распятии Христа на кресте, стоящем у дороги, и еще о чем-то душном, липком, томившем душу. Валю клонило в тяжелый сон. Первое отделение показалось ужасно длинным. Она не могла дождаться, когда оно кончится. Устала спина, отяжелела голова.
– Тебе нравится? – спросила она Сергея в антракте.
– Нет. Такое впечатление, что открыли большой сундук со старыми вещами, пахнет нафталином. Душно от него, от ненужных старых вещей. Давай уйдем? – предложил он.
Когда вышли на улицу, Валя облегченно, полной грудью вздохнула чистый свежий морозный воздух. Горели фонари, и снег мерцал синими огнями. Летели машины, выбрасывая струйки белого дыма. Двигалась нарядная жизнерадостная толпа. Мимо шла группа молодежи, звучал звонкий девичий смех. Здесь двигалась, шумела, жила сама жизнь, а они словно выбрались из душного склепа.
– Как хорошо, что мы живем сейчас, а не сто лет назад, – говорила Валя. – Задохнуться можно с этими христами и непонятными, ноющими, утомительными страданиями.
Свекровь молчала, поджав губы.
– А тебе, мам, понравилось?
– Конечно, представление антиреснее. Особливо, когда с убийствами. Пострашнее! – Сергей рассмеялся.
На другой день Валя задержалась на работе, еще не успела приготовить ужин, как раздался звонок. Она узнала приятный баритон Антона Федоровича.
– Какая степень готовности? – спросил он.
– Нулевая, – смеялась Валя. – Минут десять дадите? Можно?
– Хорошо, через десять минут выхожу во двор.
– Клавдия Никифоровна, посмотрите, бифштексы минут через пять будут готовы, снимите с огня. – Свекровь молча пошла на кухню. Валя торопливо сняла фартук, вымыла руки, переоделась, вышла во двор раньше Антона Федоровича.
Он следом шагнул из подъезда серьезный, задумчивый, взял ее за локоть.
– А ваша супруга не любит живописи?
– Любит, просто она сегодня занята, – посмотрел на часы. – Как раз сейчас у нее идет педсовет.
– Сергей звонил, занят, освободится поздно, сразу придет к вам.
Передвижная всесоюзная выставка демонстрировала свои картины. Антон Федорович остановился перед одной из них. На большом полотне изображено вспаханное поле и сидящие за завтраком люди. Название: «Три поколения». Антон Федорович мрачно смотрел на них.
– Ну, как вам, нравится? – спросил он Валю.
– Ничего, – пожала она плечами.
– Что значит, ничего? Принимаете вы ее или нет? Вот так, как она есть? – Валя затруднилась с ответом, принимает она или нет. Он бросил на нее короткий взгляд. – А я не принимаю, протестую! Вот вам наглядный пример, что всякое искусство политично. Это же клевета на нас. Посмотрите, интеллигентный старик, с мыслящим лицом. Это наш-то предок, крестьянин с интеллигентным лицом? Неграмотный, крепостной, веками угнетаемый помещиком, кулаком? В ряднине, выросший на мякине, отупевший от непосильной работы! А это сын его, наш современник, на переднем плане большие синие руки со скрюченными граблями-пальцами, они в центре, они главные! Тупое лицо затенено козырьком фуражки. Это – наше поколение, грамотное, владеющее техникой. А внук – совсем блаженненький, с полным отсутствием мысли. Это же вырождение! Это же клевета, рассчитанная на простачков! Видите, живопись – оружие! А эта? – спросил Антон Федорович. Они стояли перед портретом доярки.
– Некрасивая женщина, – беспомощно ответила Валя.
– У нее другая красота, – мягко говорил он, – материнская красота: в ее обветренном солнцем лице, улыбающихся добрых губах, в ее полных руках. Это сама земля, мать-кормилица. – Добавил он с уважением.
Перед Валей открывался новый мир, мир живописи, ее язык. И снова она почувствовала ту радость общения, которую испытала при первой встрече.
– У нас на заводе есть студия живописи. Сейчас в заводском дворце культуры тоже выставка. Хотите, поедем на нее?
– Поедем.
