– Вот шутник, всё шутит! А мы что? Мы тоже, считай, пошутили. Только тронь ее еще раз, прикончим без шуток. Пуля, бывает, и сзади прилетает! – отряхиваясь и застегивая шинель, предупредил Василий Беликов. Обернулся, подошел к Марии.
– Давай помогу. Где Семеныч?
– Повез раненых, еще не вернулся, – всхлипывала испуганная Мария. Подошел друг Беликова, маленький, подвижный Саша Горюнов; отряхивал от снега шапку Андрей Воркунов.
– Не плачь, больше не сунется, – говорил медленно, басом, растягивая слова, Андрей. Пенкин, прихрамывая, шел в темноту улицы. Ребята с охапками дров вошли в землянку, остановились у входа, положить некуда.
– Давай сюда, – подвинулся боец, раненный в руку.
– Спасибо вам за всё, – плакала Мария.
– Да что ты? – удивленно поднял рыжеватые брови Андрей. – Как же иначе? Разве ж за это благодарят? – закончил недоуменно.
«Прав Семеныч, – думала Мария, когда ребята ушли. – Нужна защита официальная, чтоб никто не смел смотреть на меня наглыми глазами или караулить по ночам у землянки. Встреча с Пенкиным не была случайной. Да и Василий всё время вертится около меня». О нем неожиданно для себя подумала тепло, с благодарностью.
– Сестричка, пить, – простонал боец с провалившимися глазами и сухим, как рашпиль, языком, раненный в живот. Она встала, намочила комочек ваты водой, помазала ему рот. Он жадно хватал губами, всасывал воду шарика и глотал. Его ранило вечером какой-то шальной пулей, невесть откуда прилетевшей, когда Семеныч, а за ним и Савенко, уже уехали в медсанбат. Семеныч должен был скоро вернуться. Прошло два часа. Сырые дрова шипели на углях, дымили, не хотели гореть. Мария сидела на корточках, дула, огонек вроде вспыхивал, но затем снова гас.
Плащ-палатка распахнулась, ворвался свежий воздух. Вошел занесенный снегом Семеныч.
– Давай, Мария, таскать остальных, к утру всех доставить нужно. – Раненые зашевелились, засобирались.
– Не все сразу, сперва лежачих вытаскаем, а потом остальные выйдут! – объявил Семеныч, – зараз всех увезем, не тревожьтесь!
Когда всех погрузили, Мария оттерла снегом залоснившиеся кровью обшлага рукавов шинели, подула на озябшие пальцы, встала на колесо, полезла в кузов. Пристроилась в уголке, между бортами, на корточках (больше места не было). Мерзли руки, спрятала их в рукава, обхватив ноги. Мокрые рукава не грели. Положила усталую голову на колени. Ее кидало из стороны в сторону, но она ничего не ощущала, дремала. Сколько прошло дней и ночей, когда она не досыпала, уже не могла сказать. Промерзшая, не выспавшаяся, вымоталась так, что жить или умереть было уже безразлично. Устала физически и еще больше морально. Привыкнуть к людским страданиям не могла. Истомилась от ожидания смерти, возможности смерти. Порой даже думала: «Скорее бы убило, что ли…» И всё же после боя она думала: «Хорошо, что жива осталась». Жить хотелось, и это особенно остро ощущалось здесь, на фронте. Она, живая, теплая, не хотела быть бледно-синей, холодной, страшной, как из сухой глины, и чтоб ветер ворошил ее волосы. Никак не могла осмыслить переход от живой к мертвой. Не могла смириться. Было в этом что-то таинственное, непонятное до конца, это томило и угнетало ее, порой хотелось плакать, но слез не было. Окаменела в одной сплошной муке. Сквозь дрему снова лезла навязчивая мысль: «Сердце остановилось – тело мертво. Понятно. А чувства, страдания, любовь куда делись? Добралась до души. Улетели на небеса!? – насмешливо ответила сама себе. – Мистика какая-то. Мистика, мистика…» И уснула крепко, сладко, как умерла.
Ранние заморозки сменились оттепелью. Ветер гнал грязные лохмотья облаков, временами моросил дождь. Влага окутывала предметы, стекая холодными каплями. Набухли водой шинели. Темно даже днем. Четверо солдат во главе с Пенкиным искали Василия. Ни имени, ни фамилии его они не знали. Заглядывали в подвалы, где могли укрыться бойцы, в землянки. И вдруг столкнулись с ним нос к носу. Он шел с Сашей Горюновым. Пенкин подошел к Василию, тронул за рукав:
– Пойдем, поговорить надо, – цыкнул слюной сквозь зубы. Василий посмотрел на угрюмые лица его друзей, сразу оценил обстановку. «Бить пришли», – подумал он, весь подобрался. Когда немного отошли, спросил сурово: «Ну?» Его окружили друзья Пенкина.
– Что ты говорил насчет пули в спину, а в перед не хочешь? – вытащил наган. Зло оскаленные зубы, глаза впились в глаза. Василий побледнел, но спокойно и сурово взял его за руку:
– Не пугай! Не из пуганных! Мне за что?
– Трое на одного, было дело? – спросил один из солдат.
– Было, так он девчонку насиловал!
– А почем ты знаешь? Может, у них полюбовно? Чего лезешь? – вступился другой.
– Знаю, раз говорю. Я жениться на ней хочу! – неожиданно для себя сказал Василий.
