– Замуж тебе, дочка, надо выходить. Васька – парень умный, образованный. Кончится война, доучится. Главное: он к тебе сердце имеет. И собой пригож, чего еще?
– Сегодня свадьба, завтра похороны, – расстроенно ответила она.
– Кому какая судьба, ведь такое и в мирное время может случиться. И на войне не все пропадают. Нужно думать, как лучше. Может, вам судьба выпадет праздновать победу, не всех же поубивает, кто-то останется. Кто знает, может вам выпадет такое счастье! Я так думаю, долго жить будете. Вот сердцем чую. Гляжу давеча на новенького, на Павлушку, а сердце ноет, не проживет он долго, вот помяни мое слово. А вот к вам уверенность есть, жить долго будете.
– Что это вы, Семеныч, как гадалка заговорили, не похоже это на вас! – изумленно вскинула взгляд Мария.
– Чует мое сердце.
Мария первый раз видела Семеныча таким удрученным. Ей даже жаль его стало.
– Ну, да ладно. Может я и напрасно о Павле так подумал. Оно, ведь, как бывает: где подумаешь, глядишь, ошибся, а где не думал – она, курносая, с косой и явится! – Семеныч тяжело вздохнул. – Что это мы разговор невеселый ведем? Видать, перемещать наш батальон будут. Головко с капитаном карту смотрели, так я это уразумел. Далеко ли? Шибко дорога плохая. – И вдруг засиял, словно лампочкой его изнутри подсветили. – Петра давеча встретил, – Семеныч, смеясь, помотал головой, – идет навстречу, как салом намазанный, блестит от радости! Чего, спрашиваю, сверкаешь? Али орден получил? Лучше, говорит, папаша, лучше, так как это на всю жизнь радость. Получил я от своей Клавушки письмо, да такое, что и нарочно не придумаешь! Пишет, что примет, какой бы ни вернулся, хоть без ног, хоть без рук. Пишет, что сынок младшенький очень на меня похож, такой же картиночка. А? Видела б она картиночку сейчас, не узнала бы! Пишет, что любит, и дети ждут отца! Нет больше такой бабы на свете! И за что мне счастье такое?! А? Я пошел, все до копеечки с книжки снял, половину им послал, другую половину между теми бабами разделил. Не поверишь, так легко стало, да просторно, будто в реке в душный день выкупался. Я эту книжку как жабу в кармане носил. Посмотрю на голодных ребятишек, что по развалинам прячутся, да хлеба просят, думаю: неужто и мои так бедствуют? И эта жаба в кармане без пользы лежит. Да человек я али нет?! Всё не решался еще потому, что, думаю, вернусь – негде голову приклонить, а ежели искалечит? Ни кола ни двора. Пригодятся. А теперь вернусь к семье. Не один я, понимаешь! Ждут меня и Клавушка, и дети! Я подбодрил его, говорю: «Правильно сделал!» Вот она, смертушка, что делает: за плечом постояла и выправила человека.
Около месяца шли дожди с мокрым снегом. Чернозем промок на большую глубину. Колесные машины не могли пройти даже с тремя ведущими осями. Вездеход оставлял глубокую колею, которая сразу наполнялась водой, пройти по этой колее другому вездеходу было уже нельзя, он сразу садился на карбюратор. С холмов побежали ручьи, доверху наполнив балки и овраги. Разлились степные речушки, которых и на картах-то не было. Снаряды доставляли вручную, в заплечных ящиках. Даже на повозках невозможно было переправить артиллерию. Возникли перебои с питанием.
Батальон Колмыкова делал переход на правый фланг армии. Как объяснили солдатам и офицерам: шли в резерв фронта. Нужно было пройти около шестидесяти километров за три дня по бездорожью. Командование торопило, это был крайний срок. В первый день шли ходко, попадались осколки, кое-где шли по стерне, поросшей травой. Шли по одиннадцать часов с часовым отдыхом, когда нужно было поесть и перемотать портянки. Питание выдано сухим пайком. Переход нужно выполнить так, чтоб не обнаружил противник. Низкое небо словно грязью вымазали, оно сеяло мелкий, как пыль, дождь. С шапок за шиворот стекала ледяная вода. Намокли до костей. Беспрерывно повторялась команда: «Тихо, не разговаривать!»
– У кого котелок брякает? – из тумана, как с неба спустился, перед солдатами вырос Головко. Андрей передвинул котелок. – Сам не слышишь, что ли? А еще снайпер, как же это? – бросил с упреком.
Шли весь день, к вечеру устали, не слышно шуток, разговоры смолкали сами собой. После одиннадцати часов ночного перехода, к утру, солдаты еле тащили ноги, а тут, как назло, пошла пашня. Дул холодный ветер, но было жарко, пар поднимался от растянувшейся колонны, слышны чмокающие звуки сотен ног, месивших чернозем, да тяжелое дыхание людей. Кругом, насколько хватало взгляда, набухшая, как подошедшее дрожжевое тесто, черная земля. Ни деревеньки, ни кустика. Попадались брошенные немцами, увязшие по ступицу машины.
– Смотри, – толкнул Марию Павел, – «Тигры» немецкие зарылись в землю по башню. Видно, спрятали их немцы, закопали, а они еще сами гусеницами вырыли себе могилу в раскисшей почве, и не выбрались, утонули. Тяжелые, черти!
– Тихо! Прекратить разговорчики! – снова послышалась команда вполголоса.
– Не выбрались! Это хорошо! – довольный тихонько закончил Павел.
