Взяла вещмешок, выложила на стол продукты, полученные на вокзале в Москве, во время пересадки, где больше двух суток не могла сесть в поезд, идущий на восток. Варить картошку не хотелось. Неохотно пожевала хлеба с салом, легла на кровать, на спину, вытянувшись, подложив под голову руки. Закрыла глаза… и снова окопы, подломивший колени, падающий замертво Павел. Вот ползет она к Семенычу в надежде, что он ранен, что жив. Подняла тяжелую голову, куда-то вдаль смотрели открытые, с черным, во всю радужку зрачком, невидящие глаза. Сердце сжалось, но надо скорее ползти к комбату. Словно рой пчел жужжат пули над ней. «Скорее, скорее, скорее, – повторяет она шепотом. – Не хочу об этом думать!» Резко села. Тряхнула головой, пытаясь избавиться от тяжелых воспоминаний. Перед ней встали смеющиеся глаза Людмилки, из-под скрывающей их большой солдатской серой шапки-ушанки. «Как она там?» – подумала Мария. Но не было сейчас той скулящей тоски в сердце, как раньше. Что-то случилось с ней в этот момент, высохли слезы от огненного накала ненависти. Росло что-то новое, сильное в душе, злое. Она вдруг почувствовала себя взрослой. Отбросила, как ненужный пласт, детство. Хотелось бить, бить прикладом по тупым башкам здоровых, отборных человеко-зверей, непрошено пришедших на ее землю, принесших столько горя, муки. Опустошавших страну, разрушавших всё, что было дорого ей, ее народу. Сломавших ее жизнь, растоптавших ее мечту о любви, о счастье. Да, теперь она с чувством удовлетворения расстреливала бы их из автомата. В ней вместе с физической силой росла ненависть к фашистам.
Спать не хотелось: выспалась дорогой. Растревожили воспоминания. Оделась, вышла за ворота, навстречу полз, покачиваясь и позвякивая, красный маленький трамвай с висевшими на подножках людьми. Толкаться не хотелось. Решила пройтись по городу, посмотреть его. Пошла вдоль по улице, в середине которой блестящими синими лентами сверкали рельсы. Справа, на углу, стояло трехэтажное здание с большими окнами, в которых то там, то здесь мелькали люди в белых халатах. «Видно, была школа, а теперь госпиталь», – подумала она.
Занесенная грязным снегом улица с небольшими домиками, с колючими ледяными сосульками по краям крыш. Ни кустика, ни деревца, одни длинные заборы. Солнце сквозь дымку пригревало, вонзая свои лучи в сугробы, и они ощетинились острыми пиками, обороняясь от него. Шла долго и с удовольствием, залежавшись в ограниченном душном пространстве вагона. Вот справа показалось круглое старое здание цирка. На большой афише крупными красными буквами горело: «4 марта 1944 года Госцирк даст добавочное представление при участии всей труппы, – читала Мария. – Начало в 24 часа. По окончании танцы до 5-ти часов утра». Внизу мелким шрифтом синей краской написано: «Весь сбор пойдет в фонд помощи детям фронтовиков». В цирк идти не хотелось.
