В сумерках на улице стоял Миша и плакал. К нему подбежал в два раза меньше его тощий мальчишка, ударил палкой по голове и, довольный, пошел к группе ребятишек, стоявших у дома напротив. Миша успел только голову прикрыть руками.
– Как это называется? – сердито наступала на мужа Валя. – Воспитал труса! Этого сморчка все бьют, он слабый, дети жестоки, и он чувствует себя героем! С этим надо кончать!
– Это не вопрос. Сейчас перевоспитаем, – Сергей надел шапку, вышел на улицу, позвал Мишу.
– Раздевайся. Почему плачешь?
– Ребята бьют, – ревел он, размазывая слезы по щекам.
– Почему сдачи не даешь? – Миша молчал. – Ты же сильный. Ты этого (чуть не сказал сморчка) маленького в сто раз сильнее. Ты любого из них победишь. Ну-ка давай поборемся. Ставь кулаки, вот так. Я тебя буду бить, а ты защищайся! – Миша в ужасе распахнул глаза. – Не бойся, не сильно буду бить! – Миша повеселел. – Вот тебе под дыхало! – отец наклонился и тихонечко ткнул ему кулак в живот, – а ты бей меня в это время под челюсть! – Миша ударил, Сергей притворясь сбитым, упал.
– Вот это да! – держался он за челюсть, – вот это да!
Мишутка, довольный, хохотал. Игра явно ему понравилась.
– Действительно больно ударил, – повернулся муж к Вале, – сын у нас сильный! Сам первый не лезь, будь терпимым, не решай спора кулаками, но если кто ударит, больше тебя или такой, как ты, всё равно бейся! Пока не победишь! Понятно? – наставлял он сына.
Мысли метнулись на завод. «Не выполнить план на одну десятую процента – это позор! Можно понять провал плана на 4–5 %, была авария, подвели поставщики, еще что-нибудь, но выполнить план на 99,9 % – это просто неорганизованность. Такого еще не было. Устали люди. То была война, нечеловеческое напряжение, то первое время был энтузиазм победы, а сейчас сдавать стали. Стоп, стоп! Не туда клонишь, товарищ парторг! Ошибаешься! Есть изречение Сталина: «Нет плохих коллективов, есть плохие руководители!». И ты, в том числе, проморгал! Надо извлечь урок и серьезный, не дело: в начале месяца спячка, в середине раскачка, а за последнюю неделю – аврал! В этом дело! Вот и дотянули: как плохому студенту, дня не хватило! Вот об этом надо сегодня поговорить с коммунистами на внеочередном заседании парткома. Рано ползти на тормозах. Надо будет во всех цехах после работы прокрутить на несколько минут кадры документальной кинохроники, где бабы тянут на себе плуг, вспахивая поле. И спросить: «Что же вы, мужики, молчите? Где ваши трактора?» Показать разрушенные города и спросить: «Не рано ли сдавать начали?» Это лучше всяких слов поймут. Всё это, конечно, знают, но забываться стало. Попросить коммунистов, чтоб поэта поискали у себя в цехах. Оживить заводскую малотиражку». Он сам писал стихи: «Отряды идут, заводы растут…» – вспомнил он, улыбаясь, но после коротенькой рецензии в газете: «Читая стихи Сергея Воробьева, особенно остро ощущаешь, что с нами нет Пушкина!», перестал писать. Весь завод смеялся. Поэта из парторга не получилось, это ясно. На днях к нему пришел молодой парнишка, недавно приехал на завод из деревни. Принес тетрадку со стихами. На первой странице было стихотворение, которое Сергей сразу запомнил:
Сергей шел и улыбался безыскусности, искренности первых шагов начинающего поэта. Чтоб не обидеть, сказал ему, что стихи ничего, но надо еще работать над ними, главное, грамоты не хватает: четыре класса образования недостаточно. На заводе есть вечерняя школа-десятилетка, посоветовал начать с нее. А там увидит сам, если решит стать поэтом, окончит литературный институт.
– Зина, у меня к вам просьба, – обратился он к секретарше, выходя из парткома, – займите чем-нибудь сына, пока идет заседание. – Сергей прошел в кабинет. Собрались еще не все. Он посмотрел на часы, без пятнадцати минут восемь. В его распоряжении пятнадцать минут. Позвонил директору:
– Александр Петрович, чего тебя нет на парткоме? Сегодня? – удивился Сергей. – Когда? А у меня народ собрался. Давай иди, часик посидишь, послушаешь, а потом мы тебя отпустим его встретить. Может быть, к тому времени успеем закончить. Министр сегодня приезжает, – сообщил он собравшимся. Все зашевелились, заговорили.
– Ты умеешь рисовать? – спросила Зина Мишу.
– Умею.
Зина дала ему листок бумаги и черный карандаш. Он мгновение вертел его в руке, что-то соображал, разглядывая, потом сполз со стула, открыл дверь кабинета, побежал радостный к отцу.
– Папа, папа, смотри, какой большой черный карандаш мне дала тетя Зина. Теперь надолго хватит маме красить брови! – Раздался дружный смех присутствующих.
– Хорошо, хорошо, что ж ты все секреты мамы выдаешь? Иди, рисуй и сюда больше не заходи! – подтолкнул в спину и закрыл дверь.
