Не так давно парень начал представлять себе, как они окажутся рядом без одежды. Если это действительно произойдет, то как он сможет объяснить все свои шрамы? Она ведь обязательно спросит. Все женщины, с которыми он спал, задавали ему этот вопрос, кроме тех случаев, когда они были пьяны и многого не замечали. Вряд ли Голди относится к тем, кто готов напиться и связаться с кем-то на одну ночь. Он, конечно, не может быть в этом полностью уверен, но окажись она такой, он бы очень удивился. В девушке чувствуется странная смесь из света и тьмы, невинности и искушенности.
Насчет своих шрамов он, разумеется, солгал бы. Ведь не может же Лео сказать: «Я получил их на поле боя, каждый из них остался со мной после последнего вздоха той, кого я убил.
Определенно, это неподходящая тема для беседы.
По идее, он, вероятно, не сможет ей солгать, точнее, она непременно поймет, если он скажет неправду. Ее способности наверняка выходят далеко за рамки простого умения отличать правду от лжи, но с полной уверенностью охотник не может это утверждать. Эти способности слишком долго оставались нереализованными, незадействованными.
И, хоть она и является его врагом, Лео испытывает легкое сожаление оттого, что Голди пребывает в неведении. Она как фейерверк, к которому так и не поднесли огонь, как цветок, который так и не расцвел, как ребенок, так и не появившийся на свет. Он чувствует желание рассказать ей все, просветить, раскрыть ее потенциал. Стать первым, кто увидит сверкающий фейерверк, распустившийся цветок, появление младенца на свет. Помимо воли Лео хочется сказать: «
Но, разумеется, он ничего ей не скажет.
Это было бы глупо. Это было бы самоубийством.
Я лежу на диване, смотрю в потолок, покрытый трещинами и пятнами сырости, и слушаю сопение Тедди. Скоро ему понадобится нечто большее, чем то, что я могу ему дать. Он будет расти, и вместе с ним будут расти расходы. Скоро триста сорок пять фунтов покажутся пустяком. Сколько времени мы еще сможем жить в одной комнате? Ему ведь захочется иметь свою собственную. Брат не станет просить, но она все равно будет ему нужна, особенно когда он станет подростком.
Мне понадобится более смелый план. Большой куш. Я начинаю думать об ограблении банков, а затем прикидываю, сколько денег Гэррик держит в сейфе отеля.
По пути в комнату для персонала заглядываю в ресторан. Французская семья сидит за столом и поедает высококачественный английский завтрак. Мать с отвращением на лице тыкает вилкой в кровяную колбасу, а отец и сын уплетают ее за обе щеки. Это их последнее утро в отеле, так что чемоданы наверняка уже уложены и стоят наверху. Я не могу объяснить, откуда именно это знаю. Просто у них такой вид, как будто они уже приготовились и ждут отъезда, словно их сознание уже отправилось в путь и проехало полпути до Франции. Значит, мне надо спешить.
Десять минут спустя я уже нахожусь на четвертом этаже и толкаю дверь номера 38. Действительно, еще до того, как войти, уже чувствуется, что номер вот-вот освободят. Чемоданы составлены в аккуратный ряд на огромной двуспальной кровати: один большой, один средний и один маленький. Втыкаю пылесос в розетку и вытягиваю шнур, но не включаю его – если кто-то из французов вернется в номер, шум пылесоса заглушит и звук поднявшегося лифта, и шаги. Вместо этого я беру в зубы перьевую метелку, которой обычно смахиваю пыль. Теперь, если меня застукают, я смогу сделать вид, будто просто занимаюсь уборкой. Такое уже случалось и всегда срабатывало.
Сначала подхожу к рюкзачку, стоящему рядом с зеркалом в золоченой раме. Такие не сдают в багаж, их носят с собой, положив в них самое необходимое: паспорта, билеты, путеводители, наличность. Вот тут и возникает сложность: если я унесу рюкзачок в ванную, то смогу обыскать его без помех, но в случае возвращения кого-то в номер меня поймают с поличным, отболтаться уже не получится; если же оставить рюкзак на месте, меня можно будет увидеть через открытую дверь, и оправдаться снова будет нечем. Однако так все же будет быстрее, и в случае чего я смогу услышать приближающиеся шаги из коридора.
