И встает, стряхивая с манжет капли воды, как будто всего лишь попал под моросящий дождик. Моя надежда гаснет. Какой смысл сопротивляться? Он неуязвим, несокрушим. Я гляжу на моих сестер и вижу, что они думают о том же самом.
Сквозь дождь до меня доносится голос Беа.
Я прислушиваюсь.
– Хватит! – рявкает мой отец, заглушая все звуки. Он злобно уставился на меня с бешеной яростью в глазах.
Мои сестры вопросительно смотрят на меня. Они тоже слышали Беа, пусть и не ясно, как. На миг меня парализует. Затем я думаю:
Я делаю быстрый, глубокий вздох и готовлюсь. Вспоминаю мои сны. Напрягаю каждый нейрон и снова чувствую, как во мне нарастает сила. Я поднимаю глаза на листья, сыплющиеся с небес. Шевелю пальцами, шепчу. Это приглашение, просьба, призыв.
Увереннее, громче.
Один за другим падающие листья Навечья замирают, повисают в воздухе. Затем начинают собираться вместе, смешиваясь с дождем, образуюя воронки, затем ярко-белый вихрь.
Мой отец потрясенно застывает, поднимает глаза. Раздается крик, пронзительный, первобытный вопль женщины в родах или в предсмертной агонии. Боевой клич. И вот уже сто тысяч сестер кричат, призывая к уничтожению.
Это рев пронизывает всё и вся. Он переполняет, сотрясает меня, оглушительный, многоголосый хор моих сестер и их матерей. И я вижу, что сотрясается и мой отец, его бьет дрожь, идущая изнутри, его словно разрывает, распарывает по швам.
Я поворачиваюсь к Лиане. Она промокла до нитки, с ее пальцев текут настоящие реки, поскольку она продолжает управлять дождем. Я вижу, что она тоже кричит, хотя в общем хоре не слышу ее.
Лиана кидается вперед, заряженная этим ревом, и бросает на него грандиозный вихрь из листьев и воды, словно рубит его жидким клинком. Я присоединяю свой голос к боевому кличу наших сестер, наших матерей, всех женщин, которых он убил, всех сестер Гримм. Я уверена, что слышу и голос ма, и голос Беа.
На мгновение все замирает, точно обратившись в камень. Лиана поднимает руки, и вихрь дождя и торнадо из листьев закручиваются в воздухе на волне криков, вонзают реку белой крови в нашего отца и рассекают его.
Я поворачиваюсь к Скарлет.
Скарлет смыкает ладони. Вспыхивают искры. Из ее пальцев бьют молнии, протягиваются огромные электрические дуги. Скарлет поджигает его.
И мы все смотрим, как он горит.
Мы все чувствуем, что тьма близка. Она есть во всех нас, но никому из нас не досталось ее слишком уж много. Однако ее и немало. Она есть, но мы не прибегаем к ней. Вернее, прибегаем, но только иногда, тогда, когда необходимо или когда мы не можем ею управлять. Мы умеренны, и ничего ужасного при этом не происходит. Во всяком случае, не происходило пока.
После смерти Лео я являлась в Навечье каждую ночь целый год, хотя моим сестрам я об этом не говорила. Им было слишком страшно возвращаться туда, ибо они боялись встретить там дух нашего отца. Я боялась того тоже, но мне было все равно. Я была готова пойти на все, погрузиться в любые темные глубины, лишь бы снова ощутить свою близость к Лео.
Я прихожу туда и сейчас.
Иногда я вижу сиротливого солдата, притаившегося в лесу, и на секунду мне кажется, что это он. Затем я вспоминаю все и сразу же снова падаю духом. Видимо, оставшиеся солдаты разбрелись кто куда, поскольку теперь я их почти не вижу.
Я прихожу на поляну, где он умер, где воздух пропитан его духом, а почва – его душой, и сажусь на ствол упавшего дерева. Сижу и закрываю глаза.
Я думаю о духах. Вспоминаю то, что Лео сказал об Эфире, и гадаю, возможно ли воскрешение. Чувствую его дыхание в дуновении ветра, его прикосновение в листопаде, слышу его голос в журчании реки. Я представляю себе, что он сидит рядом со мной, разговариваю с ним, прошу его рассказать мне секреты. И иногда, когда облака расходятся и показывается луна, он это делает.
