Беа редко левитировала на Земле, хотя иногда и зависала в нескольких дюймах над землей просто так, для забавы, чтобы напомнить себе о своих способностях. В Навечье она могла летать часами и иногда так и делала, проносясь среди падающих листьев, глядя на озера и деревья из вышины, там она становилась просто потоком воздуха, а не девочкой, которую все вроде бы знали. Обычно Беа предпочитала оставаться со своими сестрами, хотя и не собиралась им это говорить.
Ее любовь к сестрам была слабостью, о чем часто напоминала девочке ее
– Особенно Голди, – предупредила ее
Клео устремила на свою дочь взгляд, ясно говоривший о том, что Вильгельм Гримм способен на все.
– А когда ты видела
На лице ее
– Я вижу его достаточно часто.
– А когда с ним встречусь я?
– Твой отец приходит и уходит, когда ему заблагорассудится, – сказала Клео. –
Рассказывая о дне наступления своего собственного совершеннолетия,
Иногда Беа казалось, что всем было бы лучше, если бы она провела остаток жизни, паря над верхушками деревьев, взмывая навстречу звездам и луне, никогда никого не встречая и ни с кем не говоря. Наверное, так было бы благоразумнее, ведь, может, в ее отсутствие ее будут любить сильнее, и она сможет побыть со своим отцом, ощутить его дыхание в дуновении ветра, услышать его шепот. Только они двое, и больше никого. Она могла бы это сделать. Правда, иногда надо будет останавливаться, чтобы поесть, даже неважно, что. Беа могла бы есть то, что будет находить: грибы, ягоды, желуди. Интересно, съедобен ли мох? Возможно. Девочка никогда не любила есть, она всегда была худенькой, как воробышек, несмотря на все старания
Иногда я замечала, что мой отчим таращится на меня. Он всегда делал это уголком глаза, с другой стороны комнаты, но я всегда чувствовала его взгляды так, словно он светил на меня прожектором. Мое тело всякий раз съеживалось под его взглядом, как скукоживается дерево, когда с него опадает листва. Иногда я слышала его мысли: они, словно длинные щупальца, дергали меня за юбку, как дергает малыш, пытающийся привлечь внимание.
Мой отчим был чем-то вроде такого малыша, гадкого, мерзкого, худющего и похожего на сорняк. Он вечно искал, куда бы присесть, поскольку был слишком ленив, чтобы стоять, и пальцы его, словно плющ, вечно лезли, куда их не просили. Мужчина часто сидел на диване и поедал конфеты из огромных пакетов, осыпая сахаром свою одежду и роняя их на диван, чтобы позже они беспокоили мой сон – это было что-то вроде пошлой версии «Принцессы на горошине».
Он был таким с тех самых пор, как ма привела его домой. Я пыталась ей сказать, но она не хотела слушать. Мать хотела его слишком сильно, бог весть почему, твердила, что он хороший человек, в отличие от моего ужасного отца, и игнорировала все, что говорило об обратном, включая и то, что отчим являл собой жалкую пародию на человека. Иногда я смотрела на него и думала: если мама считает, что он лучше моего отца, наверное, тот был сам дьявол.
Муж матери стал еще хуже после того, как жена выиграла у него спор о ребенке, и с того самого момента начала ходить по квартире, улыбаясь своим мыслям. Я еще никогда не видела ее такой счастливой и гадала, была ли она такой же, когда была беременна мной. Сомневаюсь в этом, ведь этот ее ребенок был плодом так называемой любви, а я, если использовать слова Беа, всего лишь чадом стремлений с их яркой белизной и желания с его черными краями. Я спросила ма, правда ли это, но она не стала ни подтверждать, ни отрицать. Вместо этого на ее лице мелькнуло странное выражение, как будто мать силилась что-то вспомнить о моем зачатии, но не могла, а потом она просто спросила, чего я хочу к чаю.
