Мне казалось, что в садах обитают их собственные божества, духи-хранители, придающие каждому из них особую, присущую только им атмосферу. Похожее ощущение возникало у меня и внутри зданий, но оно было немного иным. Когда мне было шесть лет, мама, в кои-то веки пожелав соприкоснуться с культурой, привела меня в сочельник в церковь Королевского колледжа, чтобы послушать рождественские гимны. Это было самое великолепное и поразительное место, которое я видела в своей короткой жизни, и, глядя на витражи, уходящие ввысь на пятьдесят футов до самых затейливо изукрашенных каменных сводов, я заплакала. Однако сады все равно всегда казались мне более одухотворенными, чем внутренность какого-то здания, каким бы прекрасным оно ни было.
Войдя в сад, абсолютно любой, я всегда начинала чувствовать себя спокойнее. Ощущала связь с тем, что меня окружало, как будто подошвы моих ног были землей, а ветки деревьев – кончиками моих пальцев. Я воображала, что, если буду долго стоять неподвижно, мои ноги пустят корни, и я прирасту к земле. Я чувствовала себя такой же сильной, непоколебимой и бессмертной, как древний дуб.
Это чувство жило во мне всегда, с самого раннего детства. Одним из первых моих воспоминаний было переплетение веток и листьев и белесое небо, которое я видела в просветах зеленой листвы. Наверное, именно поэтому меня так влекло в Навечье, ведь там безраздельно властвовала природа, и нигде не было ни единого кирпича. Как бы мне хотелось жить в подобном месте. Я не знала, как бы я стала там выживать, но полагала, что мне было бы там хорошо.
В нашей крошечной квартирке единственной вещью, которая принадлежала только мне и которую я по-настоящему любила, было деревце бонсай, карликовый можжевельник. Я нашла его на улице – оно было брошено на произвол судьбы, его ветви были наги, корни сухи, а дух сломлен. Мне пришлось ухаживать за ним несколько месяцев, и в конце концов я вернула его к жизни, оно снова оделось хвоей и стало счастливым. Деревце стояло на журнальном столике, так что я могла видеть его каждый вечер перед сном. Мне нравилось, что, когда я сплю, мы с ним дышим одним и тем же воздухом – я вдыхаю выделяемый им кислород, а оно – мой углекислый газ, создавая идеальный баланс.
Однажды мой отчим начал переставлять мое можжевеловое деревце, унося его с журнального столика и оставляя в разных местах. Я не понимала, зачем он это делает, возможно, просто чтобы помучить меня – он получал от этого удовольствие. Часто я находила деревце в ванной или рядом с его стороной кровати и всегда переставляла можжевельник обратно, делая это молча, потому что не хотела играть в его глупые игры, в чем бы они ни заключались. Я боялась, что когда-нибудь, вернувшись из школы домой, не найду моего деревца, что отчим спустит его в унитаз или искрошит в блендере. С него бы сталось, за ним числилось немало дурацких поступков.
До растения у меня был плюшевый мишка по имени Тедди. Не знаю, когда ма купила его мне, но он был со мной ровно столько, сколько себя помню, а потом вдруг исчез, и так и не нашелся. Мама утверждала, что я его потеряла, выронила в парке или забыла в автобусе, но это было не так. Я никогда не была безалаберной. Его украл мой отчим. Я не могла это доказать, но знала – что бы ни случилось с Тедди, в этом виноват он.
Мне так хотелось уберечь мое можжевеловое деревце, спрятать его от маминого мужа, но у меня не было такой возможности, ведь в квартире отсутствовали укромные места. Я могла только ждать, пока отчим ходил вокруг нас, сжимая и сжимая кольцо.
Скарлет закусила губу и прищурила глаза, оглядывая сверкающую карамельную башню в поисках изъянов. Башня из профитролей и карамели продержалась всю неделю, только с ее вершины упало несколько пряничных звезд, которые быстро стащили самые наблюдательные из посетителей кафе «№ 33». Та неправда, которую ее бабушка сказала насчет ее матери: «Я уверена, что она скоро придет. Этого она не пропустит», – так и осталась пустым обещанием. Эта ложь, вознесшаяся на вершину сладкой башни, никуда не делась, и с каждым днем, с каждым новым случаем, когда Руби Торн подводила свою дочь, она становилась все заметнее, все тверже.
В тот вечер, когда Скарлет и Эсме собирались нарядить елку, Руби обещала прийти к ним в кафе после того, как «закончит несколько дел». Это будет скоро, сказала она, они даже не заметят ее отсутствия, но прошел уже час, а ее все не было.
– Наверное, нам нужно начать, – предложила бабушка.
Видавшая виды картонная коробка с завернутыми в салфетки блестящими серебристыми елочными украшениями, стеклянными ангелами и фигуркой феи стояла у ее ног.
Скарлет покачала головой:
– Но на этот раз она пообещала.
– Возможно, ее задержали толпы тех, кто делает рождественские покупки, – сказала Эсме. – Думаю, она уже направляется к нам.
Девочка кивнула, ее бабушка выдвинула стул и села. Они молча смотрели на окно, небо становилось все темнее, толпы покупателей редели.
