Когда я, наконец, добираюсь до нашей квартиры, Тедди все еще спит, как и тогда, когда я уходила. Знаю, что мне не следовало оставлять его одного, но это казалось мне безопасным. Он редко просыпается раньше шести часов, если повезет, то в семь. Иногда, если случается чудо, после восьми, но такое бывает только раза два в год. Вместо того чтобы лечь на диване, я ложусь рядом с ним. Он такой маленький, худенький, одни косточки. После того, как я лежала с Лео, рядом с Тедди я чувствую себя почти так же, как если бы была в кровати одна. Он еще только полчеловека, почти как котенок или щенок. В объятиях моего братика я не нахожу утешения, хотя и знаю, что он любит меня больше всего на свете. Даже больше своего синего блейзера, который, как я сейчас замечаю, он надел поверх пижамы.
– Я тут думала о том, что ты сказал вчера, – говорит Беа.
Вэли улыбается.
– Ты думала обо мне?
– Я этого не говорила. Я сказала совсем не так.
Улыбка парнишки становится еще шире.
– Тогда о чем же ты думала?
Они идут бок о бок по Тринити-стрит. Вэли принес кофе и круассаны, Беа позволила ему это сделать.
– Об этих твоих рассуждениях насчет психологии. Обо всей этой херне, насчет моего эго и того, чего от тебя ожидают другие. Мама твердит мне, что я…
– Ведь корень всего – это всегда твоя мать, верно? Именно так утверждаете вы, мозгоправы, да?
Вэли вонзает зубы в свой круассан.
– Ну, Боулби[44] и Фрейд действительно повернули дело именно так, но не надо забывать и об отце – нельзя не признать, что половину вины должен нести и он.
– У меня никогда не было отца. – Беа кусает край своего бумажного стаканчика. – И как же тогда считать – во всем виновата одна только
– Твой отец все равно сыграл свою роль. Ведь на ребенка влияет не только присутствие, но и отсутствие отца, ты не находишь?
Беа пожимает плечами:
– Не помню, чтобы мне его когда-нибудь недоставало.
Вэли залпом допивает свой кофе.
– Так я тебе и поверил. Думаю, эта твоя внешняя крутость, когда ты ведешь себя так, словно тебе никто не нужен – это сплошное притворство.
– Иди ты знаешь куда?
– С точки зрения психологии, те, кто, на первый взгляд, кажется наиболее каменным и неприступным, имеют особенно нежные сердца, – говорит Вэли, опять жуя круассан. – И наоборот. Это, разумеется, никому невдомек, поскольку люди поверхностно воспринимают всех остальных, но в глубине души именно жесткие люди наиболее ранимы. Хотя они, вероятно, и сами об этом не подозревают. Если подозревают, – он устремляет на нее многозначительный взгляд, – то скорее кого-нибудь убьют или умрут сами, чем признают это.
Беа сердито смотрит на него.
– Вот уж не думала, что я плачу за их кофе.
– Платишь не ты, – говорит Вэли. – Плачу я.
– Тогда прекрати ковыряться в моих мозгах, мать твою.
Он снова улыбается.
– Я что, затронул больное место?
Беа не удостаивает его вниманием. Дойдя до угла Тринити-лейн, Вэли не поворачивает, а продолжает идти прямо.
– Эй. – Она останавливается. – Куда это ты идешь?
Он пожимает плечами:
– А куда нам спешить? Давай погуляем, пойдем окольным путем.
Беа хмурит брови, но идет за ним.
– Кстати, верно и обратное, – говорит Вэли, проглотив последний кусок круассана. – Если кого и надо остерегаться, то именно тех, кто кажется милым. Это те, кто расточает притворные улыбки, а в глубине души желает бить других по лицу…
– Значит, мне надо остерегаться тебя. – Беа отпивает свой кофе.
Вэли смеется.
– Туше́.
– Ну, так вот – ты ошибаешься, – говорит Беа. – Я каменная и внутри, и снаружи. Я никогда не чувствовала, что мне не хватает моего отца. И, честно говоря, мне бы хотелось, чтобы отвалила и моя
– Не может быть, чтобы ты говорила серьезно.
– Вполне серьезно. Я люблю моего кота.
Когда они идут мимо церкви Королевского колледжа, Беа замечает, как проходящие через витражи солнечные лучи преломляются и цветными пятнами падают на тротуар, словно у их ног кто-то рассыпал конфеты в ярких обертках.
– Ты понимаешь, что я имею в виду.
– Ага, – говорит она. – Ты никогда не имел дела с моей
Вэли оживляется.
– Мне бы очень хотелось познакомиться с ней. Если…
Беа бросает свой бумажный стаканчик в урну.
– Ну уж нет. Ни за что. Никогда.
– Хорошо, хорошо, можешь не подслащать пилюлю. – Он хлопает себя по животу. – На мне есть достаточно мягкой обивки, чтобы смягчать удары.
– Не делай этого.
– Чего?
– Ты не очень-то догадлив для мозгоправа. – Беа откусывает кусочек от своего круассана. – Я имею в виду всю эту самоуничижительную херню. То, что твоя
Вэли дергает себя за бороду и улыбается.
– Я и не подозревал, что тебе не все равно.
– Мне как раз все равно, – отвечает Беа. – Просто это раздражает. В общем, если ты собираешься разбираться с чужим дерьмом, сначала тебе не помешало бы разобраться со своим собственным, тебе так не кажется?
