– Я хороший чистенький мальчик, – заявил он и принялся меня тормошить. Это было похоже на то, как если бы на меня набросился золотистый ретривер. Сопротивление стало частью нашей сексуальной игры. Я отпихивала Марка, а он вламывался в меня, я вопила и смеялась, а он шикал на меня и заставлял сосредоточиться на сексе. И иногда это было так приятно, что я на какое-то время вообще обо всем забывала. Потом я смотрела, как Марк одевается; мне нравилось, как брюки обтягивают его бедра, как он нащупывает на поясе петли и продевает в них ремень… Только на этот раз я его оттолкнула.
– Что ты на самом деле о ней думаешь?
– Мы опять говорим о твоей маме?
– Просто честно скажи.
– Время от времени можно давать ей победить. – Марк пожал плечами.
– В чем?
– Ты знаешь, что я имею в виду.
Один из друзей и сослуживцев Марка сказал – и я запомнила его слова – что побеждает тот, у кого в конце жизни больше денег. Мы тогда сидели в Принстон-клубе – таком месте, где царил культ победителя, а сводчатые потолки, высокомерные лица на портретах, темные кожаные диваны и огромные люстры наглядно его воплощали. Марк и его друзья считали себя такими победителями и собирались там по пятницам вечером: избранные ценители бурбона и импортных сигар.
Очаровательная жена этого сослуживца тогда толкнула его в бок:
– Побеждает тот, кого в конце жизни больше любят, идиот.
А он перебросил мячик мне:
– Что скажешь, Эми, любовь или деньги?
– О-о, деньги, конечно, – произнесла я с интонациями пресыщенной светской львицы. Все рассмеялись, и я поняла, что прошла у друзей Марка какое-то негласное испытание.
В лифте Марк поцеловал меня и сказал, что заглянет попозже, может быть, захватит суши, если успеет.
– Ты на меня не сердишься? – жалобно протянула я.
– Родители – конченые люди, – вздохнул Марк. – С этим нужно смириться.
Дома на автоответчике мигал огонек: три сообщения, все от моей матери, которой не терпелось обсудить состоявшийся завтрак. Удалить, удалить, удалить.
Хант не находил себе места. Он вернулся домой со съемок в Ванкувере, а Олли не оказалось дома. Он обзвонил своих друзей и больницы Лос-Анджелеса. Он искал ее по ночным клубам и
– Откуда ты знаешь? – спросил Хант, когда я ему это сказала.
– Она всегда возвращается.
Через две недели его звонки прекратились.
– Вот сучка, – бросил он во время нашего последнего разговора и сразу же извинился за свои слова; в его голосе звучала смесь боли, неприятия и тревоги.
– Тут нет ничего личного, – заверила его я, прекрасно понимая, насколько жестокими, насколько бессердечными могли казаться действия Олли. – Трудно отделить человека от его болезни.
Хант промолчал.
– Ты же знаешь, что она больна, – продолжала я. – У нее бывают помутнения.
Снова тишина.
– Большую часть времени она одержима маниями, но иногда ее отпускает.
– У нее маниакально-депрессивный психоз? – По голосу Ханта было слышно, что он не знает, как относиться к услышанному.
– Или что-то в этом роде… Ну, то есть что-то с ней все-таки не так.
Мы сами не знали, что с ней. После Этого Учреждения Олли нигде не задерживалась, не проходила надлежащего обследования и никогда не принимала лекарства достаточно долго, чтобы они подействовали. Она находила мужчин, которые поддерживали ее манию или соглашались на нее: секс, приключения, возбуждение, разрушение опостылевшей жизни. А в периоды затишья она иногда отдыхала в Роксбери: занималась йогой, совершала длительные прогулки, помогала на кухне. Какое-то время она работала в заповеднике для диких мустангов в Южной Дакоте и занималась верховой ездой. Она прожила с Хантом дольше, чем с любым другим мужчиной.
– Ты для нее много значишь, – помолчав, добавила я.
– Какой же я идиот…
– Не ставь на ней крест, пожалуйста.
Марк вызывался помочь мне собрать вещи. Но это занятие чем-то напомнило мне разборку моей детской спальни, и я решила разделаться с этим сама: попрощаться со своей одинокой жизнью, какой бы она ни была унылой… и спокойной. Мою любимую кушетку забрал сосед снизу. Футон, лампы и несколько бытовых приборов я вынесла на улицу; они исчезли до того, как я принесла следующую партию. Вся моя одежда уместилась в двух чемоданах и спортивной сумке. Количество книг я ограничила тремя коробками, а учебники продала обратно в университетский книжный магазин, но сначала вывела свое имя на внутренней стороне обложки.
