На верхней полке стенного шкафа я нашла шкатулку со своими детскими сокровищами. Я хотела выбросить ее, но вместо этого обернула упаковочной лентой, как капсулы времени, которые мы делали в пятом классе, чтобы их нашли будущие поколения. Я положила коробку в сумку, вместе с вазой, которую Джош когда-то купил на распродаже за пять долларов и наполнил подсолнухами. Когда я подметала квартиру перед уходом, метла зацепилась за что-то под кроватью. Я вытащила этот предмет ногой: запыленный конверт из плотной бумаги. Внутри оказался «ловец снов».
Марк выделил мне целый шкаф и половину комода в спальне. На комод рядом с фотографией Марка и его приятелей по колледжу, держащих перед собой банки с пивом, я поставила свою фотографию с выпускного вечера, на которой я была запечатлена с родителями. Я не знала, стоит ли доставать единственный имеющийся у меня снимок Олли. Марку я рассказала совсем немного: что у меня есть сестра, что она психически больна и у нее постоянные отношения с продюсером из Лос-Анджелеса.
Подробности Марка не интересовали: Олли не было в нашей жизни, и он не думал, что она может как-то повлиять на нас. На фотографии, сделанной на пикнике в компании моего отца, Олли широко улыбалась, стоя в обнимку с двумя шоферами, на ее длинных загорелых ногах были обрезанные джинсы, с поясом в стиле макраме. Посомневавшись немного, я все же показала снимок Марку.
– Как думаешь, она красивая? – спросила я трагическим тоном.
– В ней определенно что-то есть.
К моменту переезда к Марку я уже год ходила на сеансы терапии у Пола. Марк не понимал, зачем мне это нужно: «С тобой же все в порядке». Говоря о других людях и психиатрии в целом, он называл ее неким костылем. А мне сказал: «Ну ладно, если тебе это помогает». Я все время боялась, что проявится настоящая я – девочка без друзей, которая играла сама с собой в придуманные собой же игры. Девочка, которая ходила в кино со своим отцом, которая заедала печаль молочными батончиками и подолгу держала карамельки во рту, прежде чем проглотить их. Я отчаянно хотела избавиться от нее.
– Должна ли я принять себя такой, какая я есть, или мне нужно измениться? – донимала я Пола. – Я когда-нибудь перестану ей быть?
Если он не отвечал, я поддразнивала его:
– Что, сами не знаете?
Иногда я весь сеанс молчала. Время тянулось долго, приближались сумерки, а я не отрывала взгляд от каплевидных узоров на пестрых носках Пола, так что в конце концов они начинали расплываться, как амебы. В иных случаях я провоцировала его еще больше, бросая обидные упреки. Может, мне стоит обратиться к женщине-психотерапевту? Вы хоть кому-нибудь смогли помочь? У меня бывали приступы паранойи: я обвиняла Пола в том, что он знает обо мне то, чего не знаю я, и не говорит. Он сохранял спокойствие и отвечал, что перемены даются человеку нелегко, но он ничего от меня не скрывает.
– Так чем вы на самом деле занимаетесь? Хотя бы подскажите!
Однажды Пол, который очень редко высказывал свое мнение или предлагал путь решения, удивил меня заявлением:
– Нам нужно больше говорить о твоей сестре.
О чем тут говорить? Олли просто больна. Так мы с родителями говорили себе, так я сказала Ханту. Мы не могли призвать ее к ответственности. Хуже того, я не знала, как бороться с возникавшим время от времени страхом, что Олли вернется. Вернется, макнет меня в грязь лицом и испортит мне жизнь.
Марк почти каждый день работал допоздна. Я слышала, как он возвращается домой, задолго до того, как он показывался на глаза: вставлялся ключ в замок, поворачивалась ручка двери, портфель плюхался на тумбочку, шуршала почта. Потом он возглашал: «Эми, Эми, Эми! Где моя девочка?» Он знал, что я валяюсь либо на диване, либо в постели с какой-нибудь рукописью. Развязав галстук и скинув ботинки, он присоединялся ко мне, и я с удовольствием наблюдала, как он поглощает еду прямо из коробки. С полным ртом лапши Марк рассказывал, как брал показания. Я поражалась его уверенности в себе. Он никогда не задавался вопросом и не беспокоился о том, что о нем думают люди. Иногда я просила угостить меня, и Марк протягивал мне лапшу на палочках. Меня не отпускали школьные воспоминания, когда мальчик, который мне нравился, кормил девочку, которой я завидовала. Только теперь девочкой, которой я завидовала, была я сама.
В годовщину начала отношений мы с Марком обручились. Он надел кольцо мне на палец, мы взялись за руки и были так взволнованы, что забыли поцеловаться. Ужинать мы отправились в привычный местный итальянский ресторанчик и поделились своей радостью с официантом, и тот подал нам десерт за счет заведения. Я накормила Марка тирамису на вилке, как кормила бы его тортиком шесть месяцев спустя на свадьбе.
– Давай потренируемся, – предложил он у входа в квартиру, подхватил меня на руки и перенес через порог.
