"Кахетия" пришла в Севастополь ночью 10 июня. Швартовались опять у Сухарной балки. Издали слышались глухие разрывы снарядов и гул самолетов. Это казалось уже таким обыденным, что никого не беспокоило. Разгрузка корабля на этот раз шла особенно быстро: с рассветом ждали налета вражеских самолетов. В разгрузке принимали участие и экипаж и санчасть - все, кто был свободен в эти часы.
Я стою на палубе и вижу - наш зубной врач Николай Поликарпович Антонов на спине носит ящики со снарядами, ступая медленно, важно и осторожно. На берегу он ставит свои ящики подальше от корабля. - А то как взорвет, корабль потонет, - объясняет Николай Поликарпович
Он покрикивает на других носильщиков и заставляет их переставлять ящики подальше. "Подальше" - это значит в двадцати-тридцати метрах от причала. точно какие-нибудь двадцать метров спасут корабль, если бомба упадет рядом с боеприпасами!
На корабле царила рабочая тишина, только иногда пройдет кто-нибудь торопливыми шагами, пробежит по трапу на мостик к командиру,
послышится приглушенный голос, скрипнет кран, спускающий груз на
землю. Но тишина эта - тревожная, напряженная. Люди работают быстро молча. Почти бегом сносят груз и возвращаются с берега, перепрыгивая через две-три ступеньки трапа. На берегу не курят. Стоит предрассветная мгла, холодно, сыро. Где-то вдали непрерывно рвутся снаряды, гудят самолеты. Чуть-чуть брезжит рассвет, воздух как
Вдруг раздается звук боевой тревоги, сейчас же вслед за ним - грохот наших зениток. К зениткам "Кахетии" присоединяются зенитки берега и эсминца - он сопровождал нас сюда.
Бой начался около четырех часов утра. Грохот стоял невообразимый. корабль содрогался; казалось, что он стонет.
В моем отсеке работа шла попрежнему. Принялись за уборку, но не успели ее окончить, как начался обстрел. Санитарка Зина сейчас же убежала стрелять. Другие продолжали драить помещения, носить постельные принадлежности и белье; сестричка Валя готовила койки.
В это памятное утро санитар Бондаренко прибежал к своему другу, тоже санитару, Цимбалюку и шепотом сказал ему:
- В случае чего, без меня с корабля не сходите, я прибегу, мы вместе. Сегодня будет трудно.
Цимбалюк через плечо ласково кивнул ему головой, и Бондаренко убежал.
Начальник санитарной службы Цыбулевский ушел на берег. Ему сказали, что в штольнях собралась большая партия раненых, ожидающих отправки. Он захватил с собой врача-хирурга Кечека, чтобы вместе с ним на месте решить, кого брать в первую очередь.
Все шло по заведенному порядку, но чувствовалось, что происходит что-то необычное, бой чем-то отличался от прежних боев: стрельба была гораздо сильнее, корабль как-то особенно вздрагивал и трясся - бомбы рвались рядом. К привычному шуму наших орудий прибавились незнакомые глухие, сильные звуки, похожие на короткие раскаты грома.
- Что это? - спросила я.
Цимбалюк сразу понял меня. Он тоже обратил внимание на эти звуки и прислушивался к ним.
- Дальнобойные орудия ихние, - ответил он тихо.
Вот что было необычно - в нас еще никогда раньше не стреляли прямой наводкой.
Цыбулевский привел на корабль первую небольшую партию раненых. Ко мне в отделение направили несколько краснофлотцев с тяжелыми ранениями плеч и с повреждением костей. Один молоденький краснофлотец был в особенно тяжелом состоянии, правая рука его представляла собой какую-то бесформенную массу.
- Готовить гипс? - понимающе спросила меня Валя.
- Готовь, введи камфору, морфий, как всегда. А я пойду позову хирурга, чтобы показать этого раненого. Может быть, ему надо ампутировать руку.
Я вышла. Проходя мимо машинного отделения, я увидела в коридоре трех краснофлотцев, среди них Селенина из боцманской команды. Он сидел на корточках и прикуривал, поглядывая вокруг своими хитрыми маленькими глазками. Я остановилась. Краснофлотцы вскочили и спрятали папиросы в кулак.
- Почему курите в неположенном месте? - тихо, но строго спросила я.
В это время корабль так тряхнуло, что мы едва устояли на ногах. Раздался оглушительный грохот. Мы застыли на месте.
- Обсуждаем вопрос, - бойко заговорил Селенин, когда грохот немного затих, - выдержит "Кахетия" или нет? Если выдержит сегодняшний день, то ее надо в музей, как редкость.
Снова раздался грохот, и снова застонал корабль. Я быстро обошла первое отделение. В поисках Кечека натыкаюсь на Цыбулевского и чуть не сбиваю его с ног.
- Кечек на берегу, в штольне, сейчас он придет, - спокойно, но немножко невнятно говорит Цыбулевский. - А Анну Васильевну я отправил на берег, чтобы не пугала людей. - Он улыбается и убегает.
- Так пришлите мне Кечека! - кричу ему вдогонку.
- Пришлю!
Удивительный человек Цыбулевский. Для него не существуют ни разрывы снарядов, ни качка, ни ужасы боя; он ничего не замечает, а беспрерывно бегает, именно - не ходит, а бегает по кораблю с озабоченным видом: сегодня, как и всегда, у него масса дел.
Мне не понравилась обстановка наверху: очень тревожная, напряженная. Лица у всех, кого я встречала, были нахмурены, сосредоточены.
