Откинув марлевую занавеску над генеральной картой Черного моря, Смоленский внимательно вглядывался в очертания берегов. Дневной свет упал на карту, выхватив пучки разноцветных линий. Они пересекали море в разных направлениях, но самый тугой разноцветный узел завязывался на линии Севастополь Новороссийск и Поти - Севастополь...
"Пройдут годы, - подумал Георгий Степанович, - у орудий "Буревестника" станут другие матросы, другие офицеры. Наверно, не раз они бережно развернут эту карту и будут с любовью изучать по ней боевые походы своего корабля".
Перед выходом в море за круглым столом в кают-компаний собрались офицеры. Пустовало только кресло Грачева, которое никто ни при каких обстоятельствах не занимал. Товарищи как бы подчеркивали, что помнят о нем и рассчитывают на скорое его возвращение.
- ...Вот и все, что я могу вам доложить, - отходя от карты, закончил Георгий Степанович, обращаясь к офицерам. - Операция наступательного характера. И я рассчитываю, что вы, товарищи, сделаете все от вас зависящее, чтобы не уронить честь флага "Буревестника". Действовать, как в феодосийском десанте, смело, инициативно. Гитлеровец любит букву устава и на море. Он от нее не отступит. И когда вы вдруг переворачиваете его представление о том или ином тактическом приеме, он теряется, тупеет, злится и не может понять: почему же получается не так, как он хочет, как его учили, как ему вдалбливали в голову? Если бы мы на подходе к Феодосии, открыв стрельбу, замешкались, входя в порт, противник наверняка успел бы собраться с силами, наладить управление и как-то организовать оборону. А в море при встрече с врагом внезапность нападения особенно ошеломляет противника и тем самым ускоряет его гибель.
Карты были унесены в штурманскую рубку, и каждый получил разрешение отдохнуть перед съемкой с якоря, но никто не покинул круглого стола кают-компании. Офицеры вспоминали прошлые походы, ругали почту за позднюю доставку писем, говорили о Севастополе, который в последние дни все чаще и чаще упоминался в сводках Совинформбюро, а вестовой Музыченко, как всегда, разливал черный, как деготь, чай.
* * *
Скоро рассвет.
Фосфорится возбужденная винтами вода, пенится, вскипает пузырями и, рассыпаясь, образует за кормой гигантский голубой веер. По буруну, по тугому встречному ветру стоящие на мостике Смоленский, Павлюков и Жолудь ощущают ход корабля.
- Сегодня мы вроде как в охранении идем, - указав на "Чапаева" и "Грозного", сказал Илья Ильич и, придерживая фуражку, спустился на верхнюю палубу.
- Здравствуй, Володя! - окликнул он парторга Соколова. - Погода-то! Только немецких "дельфинов" ловить.
- С ветерком идем, товарищ комиссар, - весело отозвался Соколов.
Павлюков испытующе посмотрел на него и уже тише проговорил:
- Ну как?
- Беседовал с комендорами главного калибра.
- Настроение?
- Настроение? Да они в огонь и воду пойдут. Только сказать. Павлюков улыбнулся. Заметив Ханаева, он подозвал его:
- А вот, кстати, Иван Кириллович, я к вам, в котельное, хочу Соколова послать.
- Готов проводить, - пожал плечами старик. - А, простите, зачем это?
- Иван Кириллович! Поход может быть тяжелым, - понизив голос, серьезно сказал комиссар. - Не мешает перед таким походом лишний раз по-товарищески, тепло с матросом поговорить. Хорошее слово много весит.
- Хорошее слово иной раз не меньше приказа весит, - вспомнив о чем-то, ответил инженер-механик.
Илья Ильич подумал, что Иван Кириллович имеет в виду их разговор наедине, разговор, который, кажется, помог старику выправиться.
- Так чем же я-то могу помочь? - спросил Ханаев с готовностью, глядя на парторга.
- А мы с вами расскажем, что от ваших матросов потребуется, - объяснил Соколов.
- Если каждый матрос выполнит свой долг, значит нам ни один чорт не страшен. И море дважды пересечем, и бой проведем на славу. Торопитесь, товарищи, пока есть время, - закончил Павлюков.
Проводив взглядом Соколова и Ханаева, он не торопясь зашагал по палубе.
Встретив подносчика снарядов Труша, Илья Ильич поглядел на него пристально и остановился. Остановился и матрос.
- Здравия желаю, товарищ комиссар.
- Здравствуйте, Труш. Вы что загрустили?
- Ни в одном глазу, товарищ батальонный комиссар.
- Мне командир корабля сказал. Труш усмехнулся:
- Да разве командир видит меня оттуда, с мостика-то?
- А как же! - серьезно сказал комиссар. - Ему всех видно. Потому он так высоко и стоит. Я ему говорю: уж кто-кто, а Труш, говорю, завалит снарядами пушку. Орел, говорю!
Матрос, поправив бескозырку и застегнув бушлат, улыбнулся.
Потом Илья Ильич подошел к командиру орудия Курову.
Перед выходом в море отец и сын Куровы подали на имя комиссара корабля короткое письмо, в котором писали: "Будем сражаться за нашу любимую Родину так, чтобы с честью оправдать звание советских моряков. Мы не пожалеем ни крови, ни жизни своей для нашей победы. Если погибнем, просим считать нас коммунистами".
Бескозырка у младшего Курова чуть вздернута на затылок, из-под нее выбились пряди каштановых волос. Начисто выбритый подбородок чуть отдает синевой, а загорелые руки кажутся черными.
