После боя в Карашайской долине мы отходили к горам, стараясь миновать татарские села на шоссе, ведущем к перевалу. Активнее бронетанковые разведывательные отряды неприятеля, как правило, продвигались по шоссе и занимали села, лежащие на главных коммуникациях.
Из ста парашютистов-балабановцев осталось только сорок. В коротких стычках при проходе в горы было потеряно еще шестнадцать человек. Нашего командира мы не оставили противнику. До подхода к лесу везли его на "пикапе". Когда "пикап" на горных тропах застрял, мы столкнули его с обрыва, а Лелюкова понесли на плечах.
Из моих друзей остались живы Дульник и Саша. Оба хорошо вели себя в атаке, не прятались, не пережидали, чтобы потом, поднявшись из кустов, повествовать обо всех ужасах сражения и бахвалиться своей мнимой отвагой. Мы оказались в числе тех немногих, которые остаются в живых даже при самой большой катастрофе.
Саша как бы проверил высказанную им теорию. Карашайской долины теперь не забыть. Отныне она не просто кусок крымской земли, покрытой таким-то почвенным слоем и такой-то растительностью, а долина, политая кровью.
Мы дрались еще слишком мало, чтобы созреть, видели также очень немного и только открытое физическому взору, слышали то, что непосредственно достигало слуха. Естественно, мы могли ошибиться в оценке событий.
Углубившись в горы и почувствовав себя в сравнительной безопасности, мы заночевали. Ущелье, выбранное для привала, лежало параллельно главному шоссе, которого мы держались в надежде все же выйти на него, чтобы достичь южного берега Крыма, а оттуда - Севастополя. Из-за предосторожности костры не разжигали. Уставшие люди повалились на землю. Внизу тихо бурчал ручей, один из сотен безымянных ручьев, стекавших с гор. Воды было вволю.
Ко мне подошла радистка Ася, вполголоса сказала:
- Капитан просит вас к себе, товарищ Лагунов. Я быстро поднялся:
- Ему лучше?
- В прежнем положении. Ему нужен стационарный режим. Серьезное ранение. Температура держится. Такой сильный человек стонет, бредит.
- Терял сознание?
- Нет.
Лелюков лежал на шинелях, спиной ко мне, на боку.
- Пришел Лагунов, - сказала Ася.
- Хорошо, - тихо проговорил капитан, не поворачивая головы, позвал меня по фамилии.
Я опустился возле капитана на траву. Солдат, сидевший рядом, подвинулся в сторону.
- Лагунов?
- Да, Лагунов, товарищ капитан.
- Имя-то твое как, Лагунов?
- Сергей
Лелюков беззвучно рассмеялся и посмотрел на меня:
- Неужели Сергей Лагунов... Иванович?
- Иванович, товарищ капитан.
- А меня помнишь, Лагунов?
- Конечно.
- А какого чорта молчал, Сережка?
- Обычно считается нетактичным навязываться в знакомые к начальству.
- Вот это дурень, - Лелюков силился приподняться на локте, его остановила Ася, капитан пошевелил пальцами, пробурчал: - Угадала-таки меня, Лелюкова, германская пуля. Долго не могли познакомиться, - снова обратился ко мне, неверно сделал, Сережка. Начальство - начальству рознь. Вот убили бы меня, и не узнал бы я перед смертью, что сынишка Ивана Тихоновича Лагунова учился у меня уму-разуму на Крымском полуострове. Твой-то отец тоже кое-чему меня научил, Сергей.
Я молчал. Лелюков тоже смолк, прижался щекой к шинели.
- Подташнивает, - сказал он, скрипнув зубами, - вот если бы мне сейчас холодного нарзана и... лимона... Ты не серчай на меня, Сережка.
- Я не серчаю, товарищ капитан.
- Меня не обманешь, Сергей. Шесть лет командирю, привык читать ваши мысли по вдоху и выдыху. Непростительно погибли твои друзья-товарищи... Учимся... И всю жизнь учимся... а дураками подохнем... Каждое новое дело начинаем обязательно с ликбеза... Этого врага свалим, верю... Слишком быстро прет, задохнется... Что я тебе хотел сказать? Да... Если, не дай бог, придется вам когда-нибудь начинать такое дело снова, помните: не начинайте с ликбеза. Выходите на поле сразу с высшим образованием. Законченным...
Крымские пастушьи тропы уводили нас от главной коммуникации на высокогорные пастбища Яйлы.
Держась северо-восточной кромки горно-лесистого предгорья, можно было дойти до Феодосии. В чьих руках была Феодосия, мы не знали. Во всяком случае оттуда можно было пробиться на Керченский полуостров, в сдачу которого никто не верил. Там, по слухам, был создан укрепленный рубеж по линии Турецкого вала и Акманайских позиций.
Расспросами у местных жителей мы выяснили, что шоссе на Ай-Петри не контролируется противником. Пастухи передали, что по шоссе отходят войска Красной Армии.
Поэтому мы круто свернули к шоссе и на второй день подошли к нему южнее Орлиного залета.
Наши подошвы зашуршали по листьям грабовой рощи. Деревья, крепко вцепившиеся своими мощными корневищами в каменистую почву, были покрыты огнем увядания.
Пригретые солнцем деревья разливали стойкий, пряный запах, смешанный с осенними запахами прели и травяной сырости.
Чудесная картина природы, совершенно не затронутой войной, больше всех взволновала Сашу.
Он встал на обомшелый камень, снял бескозырку и уставился вдаль обрадованными глазами. Его бледное лицо, так и не тронутое загаром, порозовело.
Посланный в разведку Дульник прибежал с криком:
- Наши!! На шоссе наши!
