Тем временем Чиж быстро, но осторожно двигался по полю боя. Раны у черкесов были тяжелые, но лекари горцев в то время умели больше, чем медики так называемых «просвещенных» стран. Кавказ не знал ампутаций, гнойных заражений и много чего другого, приводящего к ужасающей смертности в европейских больницах. Однако сейчас раненные лежали на земле своего врага, и надежды на жизнь для них оставалось мало.
Рядом с одним из черкесов Чиж наметанным взглядом заметил отличную шашку, которую не успели забрать люди Али. Завидев Чижа, раненный черкес из последних сил приподнялся на локте и разбил её клинок о ствол своей винтовки.
Он попытался было разбить у нее приклад, но этого Чиж уже не допустил, перехватил руку черкеса и грозно сказал:
– Не порть!
В это время к пластунам галопом подошел конный отряд.
Один из головных казаков спешился, шагнул к Биле и спросил:
– Григорий Яковлевич, чи все целы?
– Да, трошки порезались только.
– Сила этот револьвер. Без него они нас разутюжили бы! – спокойно проговорил Кравченко, вытирая со лба кровь.
К ним подошел Чиж, обвешанный трофеями.
– А я смотрю, Федя, ты, как всегда, при деле, – с легкой насмешкой сказал ему Биля.
– Потом сами спасибо скажете! – заявил Чиж. – Вот я припоздал малость, и один чертов сын успел настоящую гурду расколотить! – Он горестно вздохнул и показал Биле рукоятку шашки со знаменитым клеймом на осколке клинка.
– Раненых черкесов заберите на пикет, – приказал Биля. Придут за ними – своим отдайте.
Черноморское побережье Кавказа
Паровой фрегат «Таиф» стоял на якоре недалеко от кавказского берега Черного моря, в пятнадцати милях к востоку от Геленджикского укрепления Черноморской береговой линии.
Кроме рулевого матроса и капитана, на мостике «Таифа» находился боцман, похожий на циркуль, в просторечии именуемый козьей ножкой, который воткнули в чертежный стол. Природа одарила Джекила удивительной, почти идеальной кривизной нижних конечностей.
Однако самым интересным человеком из тех, кто собрался сегодня на мостике «Таифа», был четвертый. Если кого поначалу и могла ввести в заблуждение сутана протестантского пастора, то при внимательном рассмотрении становилось ясно, что это человек серьезный и начисто лишенный сантиментов. Глубоко посаженные глаза, лысый череп и морщинистая шея делали его похожим на большую ящерицу. Но у этой был весьма энергичный и жесткий взгляд, не суливший ничего хорошего ее врагам.
Его звали Уинстон Слейтер. Наверное, стоит сказать, что он был не просто человеком своего времени, но и опережал его. Слейтер являлся военным советником, причем весьма квалифицированным. До того, как на его сутулой фигуре появилась протестантская ряса, он служил наемником в армиях многих мелких европейских государств, самых неразборчивых на средства подавления внутреннего инакомыслия.
Одновременно Слейтер был крупным коммерсантом, причём совершенно беспощадным. Вексель с надежной передаточной надписью в системе ценностей Слейтера многократно перевешивал любую человеческую жизнь, будь то женщина или ребенок, особенно если последним не повезло с цветом кожи. Впрочем, и самым чистокровным аристократам не приходилось ожидать от него милости, особенно если они покушались хотя бы на один шиллинг из тех, что имелись в его кармане.
Уинстон Слейтер был настолько темного происхождения, насколько оно вообще может быть таковым. Но его солидный капитал давно заткнул рты тем правдоискателям, которые пытались вслух вспоминать о том, что его мать была простой портовой шлюхой.
Слейтер был жесток, смел, расчетлив, приближался к пятидесяти годам и все чаще подумывал о женитьбе. Идея покоя и семейного уюта с некоторых пор получила для него особую привлекательность, в детали которой Слейтер в силу своего беспокойного характера пока еще не успел хорошенько вникнуть.
В руках у Слейтера была подзорная труба, но и без нее он сразу же увидел одинокого всадника, который показался среди сосен, торчащих на склоне горы, прямо напротив «Таифа».
Однако Слейтер все-таки вскинул подзорную трубу и, не отрывая ее от правого глаза, коротко бросил:
– Капитан, к нам мистер Ньюкомб собственной персоной!
Всадник тем временем выехал на галечный пляж и остановился.
«Таиф» подошел к берегу ровно настолько, насколько позволяла его небольшая осадка. Ньюкомб сам провел своего коня, беспокойно перебирающего ногами, по мосткам, сброшенным прямо в море, и тут же властно бросил поводья в лицо моряка, подбежавшего к нему.
Мостки были убраны, якорная цепь натянулась как струна, тут же ослабла и стала уходить в клюз под гудение мощной лебедки. Якорь показался из воды, и в то же самое мгновение из трубы «Таифа» повалил черный угольный дым.
Генри Ньюкомб на своих длинных ногах уже поднимался через ступеньку к капитанскому мостику. Он поприветствовал всех энергичным кивком, повернулся в сторону Слейтера и уперся в него прямым холодным взглядом.
