– Просто умора! Сэр голодранец, поберегите патроны! – прокричал капитан, сложив рупором ладони. – Джекилл, а ну-ка, отсалютуйте ему ядром на прощание! – приказал он боцману.
«Таиф» разворачивался от берега, когда с правого его борта ударил пушечный выстрел. Ядро плюхнулось в море невдалеке от Ньюкомба. Вода окатила его с ног до головы.
На мостике «Таифа» капитан разразился оглушительным хохотом. Его складчатые бока под мундиром мелко тряслись.
– Всей команде по полпинты рома, а пушкарю я лично выплачу сейчас пять фунтов! Вы только поглядите на эту мокрую курицу! – сказал он, опуская подзорную трубу. – Я сейчас лопну от смеха!
Штольни между Балаклавой и Севастополем, Крым
Чиж и Вернигора поднимались по камням, протискивались под сводами и снова шли вперед, огибая бесконечные обвалы. Коридор становился все шире и начал загибаться влево.
В свете факела показался очередной обвал. Пластуны стали карабкаться вверх, к своду. У самой стены камни осели. Там вроде бы можно было проползти. Чиж протиснулся вперед, остановился, поднял факел и посветил перед собой. Увы, дороги больше не было. Коридор оказался засыпан под самый свод. Только поверху оставалась узкая полоска, в которую могла протиснуться разве что кошка.
– Надо мне было в ту щель пробовать сигануть, – сказал Чиж. – Тогда я уже отмучился бы. Или же мы все на свет божий еще разок поглядели бы. Как же я синее небо-то люблю!
Али в кромешной тьме сидел на корточках, прислонясь к стене. Такой же темной и безграничной была бы тишина, если бы не дыхание, его собственное и Слейтера. Глаза у черкеса были прикрыты. Он поднял голову, втянул ноздрями сырой воздух подземелья и тихо запел.
Где-то далеко, в глубине коридора, показалось размытое пятно света. Али слышал шаги, но замолчал и открыл глаза только тогда, когда почувствовал на своем лице свет от факела.
Чиж и Вернигора присели рядом с ним.
Али посмотрел на их расстроенные лица, снова закрыл глаза, с минуту помолчал и опять тихо запел.
– Что это у тебя песня эта никак не кончится? – поежившись у стены, проговорил Чиж. – Хоть сказал бы, про что она. Язык ваш я вроде знаю, а всего никак не разберу.
Али, не открывая глаз, перевел:
– «Станем мы просить – они не пустят, станем кланяться – не проводят нас. Пусть покажутся храбрецы. Если сегодня кто умрет, то имя его останется в памяти людской. Смелее, молодцы! Кинжалами дерн режьте, стройте стену. Кого голод одолеет, пусть ест лошадиное мясо. Кого жажда одолеет, пусть пьет лошадиную кровь. Кого рана одолеет, пусть сам ложится в стену. Под себя бурки постелите, на них порох насыпьте. Если кто робко будет драться, то пусть его любимая умрет!»
Черкес замолк.
Чиж и Вернигора сосредоточенно смотрели перед собой.
– Не думал я, что умру, как червь, – сказал Али.
Новое пятно света заплясало в коридоре. Двигалось оно быстро. Пластуны привстали. Кто-то не шел, а бежал по коридору.
Вскоре раздался голос Кравченко:
– Федя, Емельян, вы тут?
– Одной ногой тут, а вторая уж на том свете, – сказал Чиж, тяжело поднимаясь на ноги.
– Идите со мной, Григорий Яковлевич кличет. Али Битербиевич, пойдем.
– Нашли чего? – спросил Вернигора.
– Там что-то вроде двери, – ответил Кравченко.
– Крепкая? – с оживлением осведомился Чиж.
– Сейчас сам увидишь. Этого пока оставьте, – проговорил Чиж и кивнул на Слейтера, который часто и тяжело задышал вдруг на своих носилках.
Квадратная комната от пола до потолка была расписана фресками, на которых люди в средневековой одежде жили своей далекой жизнью. Они играли в какую-то странную игру, перекидывали друг другу большой кожаный мяч, охотились, пели. Всадник на огромном черном коне, обернувшись в седле, смотрел на пластунов. Он словно охранял прямоугольник каменного блока, похожего на дверь.
Пластуны упирались в одну из его сторон, пот лился по их лицам и шеям, на руках вспухли вены.
– И-и ах! – командовал Биля. – И-и ах!
Но каменная дверь стояла неподвижно.
– Стой! – сказал есаул, и пластуны в изнеможении осели около стены.
Биля поднял факел и пошел вдоль фресок, встречаясь глазами с мужчинами и женщинами, которые умерли сотни лет назад, а может быть, вообще существовали только в воображении художника.
Пройдя все три стены, Биля снова приблизился к каменной двери. Вполне возможно, что за ней их ожидала жизнь. Еды у казаков не осталось. Им больше некуда было идти.
Старый итальянец стоял вполоборота к есаулу. Рука его была поднята и сжата в кулак. Он оценивающе смотрел на Билю и, кажется, улыбался.
– Федор! – позвал есаул.
Чиж тут же подошел к нему и услышал:
– Дай свой кинжал.
– Который?
– Плакиды.
Чиж вынул из ножен стилет и отдал есаулу.
Биля аккуратно расчистил кончиком лезвия пыль и штукатурку там, где рука старика на фреске словно что-то держала. Потом он одним сильным движением вогнал стилет в стену. За ней что-то загудело. Девушка, застывшая в танце, вдруг поплыла назад и остановилась. Биля подошел к ней и тихонько толкнул в плечо. Каменный блок с визгом повернулся.
