Мы осматриваем холм и ведем разговор; я спрашиваю генерала и комиссара о том, что было на этом холме, как далеко отсюда итальянское кладбище (я был здесь в военное время и теперь плохо ориентировался), где был КП бригады, как проходила линия переднего края. Разговор наш оборвался как-то сам собою: я нашел медную бляху от матросского ремня, затем смятую каску, рукоятку ножа и перестал задавать вопросы, а комиссар с генералом, чуть удалившись от меня, молча смотрели куда-то вдаль. Лица их были такими, которые принято в литературе называть отсутствующими. Я понял, что оба ветерана попали в плен воспоминаний! Они оба, как я догадывался, сейчас не существовали, а находились в 1942 году, когда их бригада сражалась здесь, на этих очаровательных, пряных от множества цветущих, издающих ароматы растений холмах не на живот, а на смерть.
Я не стал окликать их.
Когда генерал и полковник вернулись наконец из сорок второго года, я спросил:
— Много ли здесь погибло людей седьмой бригады?
Генерал с глубоким вздохом сказал:
— Много!
Напротив холма, где будет установлена стела павшим бойцам 7-й бригады морской пехоты, — Федюхины высоты. Они часто упоминались в сводках во время обороны Севастополя.
Те, кто впервые попадает сюда, с трудом верят, что в этом раю среди виноградников, садов и синеющих гор, под прозрачным куполом высокого неба когда-то могли идти жаркие бои!
Счастливые эти люди! А меня здесь все будоражит: и сам Севастополь, и эти холмы, и долины, и горы, и море, и прежде всего люди, с которыми судьба свела во время войны здесь, на Юге. И настолько будоражит, что уже чувствую над собой власть военного прошлого и понимаю, что мне надо вернуться в Москву к своим фронтовым блокнотам и записным книжкам и свершить великий акт освобождения из архивного заточения того, что некогда билось пульсом боевой жизни, жизни, полной бессмертной отваги и мужества.
Когда наша машина подъезжала к Севастополю, я принял твердое решение подчиниться этому зову.
Будем благодарны судьбе за то, что она дала нам возможность жить в век не изнеженный, не вялый и не праздный.
Передо мною блокноты и тетради военных лет. Почти четверть века они пролежали без движения в тиши письменного стола!
А попали туда вскоре после возвращения их хозяина с военной службы. Сначала они хранились в трофейном штампованном ящике для мин. Я взял его в куче артиллерийского хлама, брошенного гитлеровцами при поспешном бегстве осенью 1943 года с Тамани.
Плоский железный ящик для мин ротного миномета… Он очень похож на современный модный портфель-чемодан. Как-то мой «трофей» попался на глаза дяде Васе — водопроводчику из домоуправления, и он выклянчил его, убедительно доказав, что в нем очень удобно держать газовые ключи, ручники, шлямбер, ножовку, флянцы, пробивалку и даже добрый моток стальной проволоки для прочистки фановых труб.
Блокноты, дневники и тетради пришлось переселить в письменный стол с глубокими, покойными ящиками.
…Фронтовые записи! Смотрю на них и думаю — как хорошо, что освободил их из архивного заточения. Пора! Коль яблоко созрело, что может удержать его на ветке?
Пожелтевшие страницы укоризненно шуршат. Это понятно — сколько на этих страничках дремлет событий, судеб людских!
Записи делались в землянке при свете свечи из медной гильзы, заправленной бензином, на палубе корабля, в тряском кузове грузовика… Старенькие блокноты и тетради. С годами бумага желтеет, становится ломкой, непрочной.
Это огорчительно, потому что мы отдаем ей самое дорогое —
Я испытываю волнение, перелистывая пожелтевшие странички: так тревожно гремят они, того и гляди какая-нибудь из них рассыплется, и тогда уйдет в небытие запись, сделанная четверть века тому назад. К счастью, с годами память не стареет — она, как вино, крепчает и делается мудрой. Она выбрасывает из сундуков своих ненужное и сохраняет важное и ценное.
Листаю и бегло, пока без плана, читаю. Вот одна из записей:
«14 апреля 1944 года. Машины, пушки, танки, всадники, пехота, моряки — войска всех родов с шумом и грохотом тянутся по каменистым дорогам Крыма к Севастополю».
Я где-то уже приводил ее, в какой-то статье о Севастополе, и тогда слова эти почему-то не затронули сердца, а теперь… теперь они растравили память — ударом молнии осветили давнее прошлое.
Давнее прошлое! Стало тривиальностью говорить: «Это было двадцать с лишним лет тому назад», хотя это действительно было двадцать с лишним лет тому назад. После войны прошло уже четверть века. Подумать только! Огромный срок, а для памяти — миг.
И в самом деле, разве надо мною московская «переменная облачность» лета 1971 года, а не ясная синь высокого неба Черноморья апреля 1944 года?
