Командиры кораблей порой жаловались на тесноту в гавани. Особенно в те часы, когда флот возвращался из длительного крейсерства и моряки, спеша в бары и бордели, без должного терпения выносили сложность швартовок и постановки на якоря. Зато офицеры японской разведки, служившие на американских военных кораблях поварами и вестовыми у командиров, считали Жемчужную гавань идеальной для будущих подвигов японских военно-морских и военно-воздушных сил.
Все это трагически впоследствии подтвердилось.
Страшно подумать, что в то время, когда морской бомбардировщик доставил нас с Хамаданом в Севастополь, американцы, пристально следившие за развитием военных действий на нашей территории и втуне радовавшиеся, что война их не затрагивает, не имели ни малейшего понятия о том, что не более как через сто дней три с половиной тысячи американских матерей в течение
Однако в те дни и я, советский журналист, на земле которого свыше семидесяти дней уже лилась кровь, тоже не предполагал, что война скоро примет мировой характер.
Может быть, потому не думал об этом, что сама война казалась противоестественной — ведь она оторвала от дела миллионы людей: остались стоять несжатыми хлеба, незаконченными плавки в мартенах, неотдоенными коровы, незаконченными книги… И я был вынужден бросить незаконченную работу: еще с осени 1940 года готовился к радиопередаче из Кишинева о первой годовщине освобождения Бессарабии, где я пребывал в качестве специального корреспондента «Последних известий» Всесоюзного радио.
Бессарабия была освобождена 28 июня 1940 года, и тогда же Кишинев стал столицей Молдавской Советской Социалистической Республики.
Старинный южнорусский городок с зелеными улицами в белых цветущих акациях особенно хорошо выглядел в раннюю летнюю пору. Белый собор с каменной дорожкой, расстеленной под аркой звонницы до самых архиерейских палат, тенистый парк с памятником Александру Пушкину. Старинное здание суда с чугунными, узорного литья ступенями парадной лестницы, где без малой доли удивления можно было вообразить себе встречу с Павлом Ивановичем Чичиковым или услышать громовый, безудержный хохот Ноздрева… А впрочем, для описания Кишинева весенней поры сорок первого года мало одного воображения, нужно волшебное перо, которым пользовался Николай Васильевич Гоголь! К сожалению, оно дается лишь избранным!
Празднование освобождения Бессарабии было назначено на 28 июня, но уже 22 июня над Кишиневом появились фашистские самолеты.
Теперь, когда я стою в Севастополе под портиком Графской пристани и вспоминаю о тех днях, Бессарабия уже вся в руках у немцев… Между прочим, впервые я увидел их там, на улицах Кишинева, в марте 1941 года — они появились в молдавской столице неожиданно для ее жителей, причем беззастенчиво разгуливали по улицам в серо-зеленых шинелях и в пилоточках с фашистской свастикой. В Совнаркоме республики мне было официально заявлено, что они прибыли в Бессарабию для «выявления и переселения» немецких колонистов, осевших здесь еще в начале прошлого столетия.
Я знал, что в Бессарабии жило много немецких колонистов по нижнему течению Днестра и в Причерноморье. Жили они богато, кучно, и «выявлять» их труда особого не требовалось. Однако гитлеровские эмиссары проявляли такую активность, что их суета всем бросалась в глаза, — они сгоняли колонистов, как скот, в гурты, отбирали документы и вместо них вешали на шеи деревянные бирки с номерами. Вся эта операция проводилась с заметной нервозностью — гитлеровцы кричали на колонистов, не разрешали им брать много скарба, которым инерционно, по-крестьянской жадности, нагружались отъезжающие.
Для сбора переселенцев было отведено несколько железнодорожных пунктов.
Первыми в Германию выехали мужчины, тщательно отобранные, физически крепкие, — их направляли на строительство автострад и аэродромов. Семьям, согнанным к вокзалам, говорилось, что они страшно провинились перед фюрером в том, что не догадались вернуться в Германию раньше, и что если мужчины будут хорошо работать и покажут себя истыми патриотами, то, возможно, фюрер простит их и разрешит всем жить в центральной Германии, а пока их мужья и сыновья будут зарабатывать благорасположение фюрера в строительных организациях инженер-генерала Тодта, семьям придется некоторое время пожить в восточных областях рейха, то есть на землях оккупированной Польши.
Невеселые, словно погорельцы, сидели колонисты на вокзальных скамьях с бирками на шеях в ожидании эшелонов. Питались всухомятку, пугливо переговаривались. Сильно обрусевшие, они плохо говорили на родном языке, вкрапливали в свою речь молдавские, русские и украинские слова. Среди них были колонисты с берегов Днестра — из Шабо и Аккермана и часть семей из других городов и местечек Бессарабии, а также и из причерноморских поселков.
По внешнему виду, как мне казалось, они были не очень рады этой перемене в их жизни. Нет! Нет! Совсем не рады!
