Одни рисовали его совершенно бездеятельным и не способным командовать армией и выиграть хотя бы одно сражение; кроме того, по их же словам, он был очень не любим ни солдатами, ни матросами, ни армейскими и флотскими офицерами, потому что о войсках он нисколько не заботится, на бастионах никогда не бывает, и вообще «черт его знает, о чем он думает и чем занят».
– Но ведь все-таки, несмотря на все это, судьба Севастополя в его же руках? – допытывался недоуменно у таких Пирогов.
– В том-то и дело, – отвечали ему, – что судьба Севастополя попала в совсем неумелые и нерадивые руки! И чем скорее турнут из Севастополя этого держателя его судьбы, тем будет лучше.
– Турнуть, вы говорите? – удивлялся Пирогов. – Вон уж до чего дело доходит! И кем же, как вы думаете, можно его заменить?
– Да, вот, конечно, кем заменить, – это вопрос нелегкий, – отвечали Пирогову. – Но кем бы ни заменить, а заменить надо, – иначе Севастополь погибнет!
Другие же, наоборот, отзывались о Меншикове, как о великом стратеге, который обдумывает в тишине и тайне план полного сокрушения союзников.
– Так что, вы думаете, что судьба Севастополя вверена именно тому самому, кому надо? – без всякой иронии спрашивал этих Пирогов.
– Всенепременно! – решительно отвечали ему.
– Короче, судьба Севастополя – это и есть сам Меншиков? – пытался уточнить Пирогов.
– Если хотите, это буквально так и есть, – быстро соглашались с ним.
И вот теперь Пирогов с пристальным, свойственным ему как врачу вниманием смотрел несколько исподлобья на эту «судьбу Севастополя», сидевшую в желтом замасленном спереди халате на дрянненькой узенькой койке не более как в двух шагах от него и взирающую на него не менее наблюдательными глазами.
– Так вы ко мне от ее высочества… непосредственно? – тихо, но как-то скрипуче спросил после длительной паузы Меншиков.
– Именно, ваша светлость, от ее высочества получил я тоже определенные предписания и суммы для поддержания раненых, но командирован по высочайшему повелению в ваше личное распоряжение, – постарался сказать точным канцелярским языком Пирогов, – и вот мои сопроводительные бумаги.
Тут он вынул из бокового кармана пакет с бумагами и, приподнявшись, протянул Меншикову.
Светлейший неторопливо вытащил из футляра очки в золотой оправе и погрузился в чтение бумаг, а Пирогова благодаря его впечатлительности почему-то сразу ударило в пот от тихонького со скрипом голоса главнокомандующего, которому был он с этой минуты подчинен, и от всего его вида.
«Что же это такое? Прострация?» – испуганно думал он, пока Меншиков перебирал и просматривал его бумаги.
Но вот светлейший отложил их в сторону и снял очки.
– Нам хорошие лекаря нужны, очень нужны-с, – заговорил он. – Большой у нас недокомплект лекарей… Да и какие имеются – плохи-с, хи-хи-хи…
Это хихиканье показалось таким неуместным Пирогову, что он покосился на топившуюся печку, в которой трещали сырые дрова, и сказал:
– Очень у вас жарко, ваша светлость!
– Жарко, вы находите? – поднял седые пучки бровей Меншиков. – Хи-хи-хи… Это потому, что вы еще молодой человек-с!.. Вот доживете до моих лет, и вы будете греться у печки. Годы-с! – Он покачал головой и добавил не в тон: – Как изволили доехать?
– О-о! – оживился мгновенно Пирогов. – Это была не поездка, а буквально путешествие, ваша светлость! Путешествовал по океану грязи!
– По стихии-с, открытой именно у нас в Польше Наполеоном, – слегка улыбнулся Меншиков. – C’est lui qui a trouve un cinquieme element en Pologne – la boue[49].
– Я пришел, ваша светлость, к печальной мысли, что наши дороги от Курска и дальше на юг, а особенно в Крыму, являются просто препятствием на пути к месту назначения! – с чувством сказал Пи-рогов.
– Да-с, наши дороги осенью – они непроезжи, хи-хи-хи… За это мы должны поднести благодарственный адрес Клейнмихелю… Это он – министр путей сообщения – оставил нас без дорог.
– Конечно, с медицинской точки зрения в наших дорогах можно усмотреть нечто положительное: они, несомненно, полезны для пищеварения, особенно для страдающих атонией кишечника. Езда по ним – это превосходная гимнастика для всех брюшных внутренностей… А в Константинограде нам пришлось самим выводить лошадей из конюшни и запрягать, и мы уехали оттуда, даже не заплатив прогонов… Причина тому – полное отсутствие людей на станции… Мелькнул было, правда, в почтенном отдалении некто с перевязанной щекой, но тут же испуганно исчез… Проезжающие бьют их, конечно, смертным боем, но, по-видимому, иначе нельзя: не изобьешь хозяина станции – не поедешь!
– Хи-хи-хи, – скрипуче отозвался Меншиков, и, чтобы заглушить в себе почти испуг какой-то от этого светлейшего хихиканья, Пирогов продолжал с одушевлением:
– Но что делается на дорогах в Крыму, положительно неописуемо! От Бахчисарая до Севастополя пришлось тащиться ровно двое суток!.. Кстати, в Бахчисарае я встретил полковника Шеншина, командированного вами, ваша светлость…
– А-а! – несколько оживился Меншиков. – Так вы его встретили?
– Да, и мы вместе с ним осматривали госпиталь в Бахчисарае.
– И что же? Как вы нашли его?
