– Вопрос о хинине в Керчи требует расследования на месте, а с пиявками это уж нам самим пришлось иметь дело.
В это время, переправившись через рейд на баркасе, два солдата одного из пехотных полков принесли своего земляка со свежей тяжелой раной: осколком бомбы размозжило ему ногу ниже колена.
Раненый был крепкий на вид малый из молодых рекрутов. Пирогов осмотрел его сам и спросил:
– Как зовут?
– Рядовой Арефий Алексеев, – бодро ответил раненый.
– Вот что, друг Арефий, придется ведь тебе эту ногу отрезать, она уж отслужила свое.
– Воля ваша: резать если – так, значит, режьте, – спокойно сказал Арефий, и его понесли в операционную на черных от крови носилках те же самые двое, которые доставили его сюда из города.
Пирогов делал ему ампутацию сам; Арефий же под хлороформенной повязкой лежал неподвижно, а когда очнулся, наконец, ему уже забинтовывали остаток ноги.
– Что, уж как следует, я безногий теперича? – спросил одного из своих земляков Арефий.
– В лучшем виде, – ответил земляк, поглядывая на Пирогова, а Пирогов тоже отозвался весело:
– Теперь, брат Арефий, дело твое в шляпе… Ничего, и без ноги до ста лет доживешь.
– А шинель моя игде? – принял деловитый вид раненый, обратясь к одному из земляков. – Достань, Рыскунов, там в кармане узелок есть махонький…
Рыскунов проворно засунул руку в карман его шинели и вытащил грязную тряпицу, завязанную узлом.
– Это, что ли?
– Это самое и есть!
И Арефий принялся развязывать крепкий узел, помогая рукам зубами. Наконец, осторожно достал из тряпицы две рублевые ассигнации и одну из них протянул Пирогову.
– Ваше благородие, вот, получите от меня за праведные труды ваши, – проговорил он торжественно. – Сам вижу, что постарались вы мне хорошо ногу отрезать, так что я и боли от этого никакой не поимел! Возьмите, дай вам Бог здоровья, сколько могу, ваше благородие!
– Вот он! Видали, какой! – улыбаясь, кивнул на него Пирогов, обернувшись к Обермиллеру и Сохраничеву.
Калашников же не утерпел, чтобы не сделать замечания раненому:
– Эх, деревня ты! Что же ты его превосходительство благородием зовешь?
– Превосходительство нешто? – удивленно и растерянно несколько впился глазами в широкую пироговскую плешь Арефий: трудно было и поверить, чтобы генералы делали операции.
Пирогов же отвел его руку с ассигнацией и сказал улыбаясь:
– Много это ты мне даешь, друг Арефий, – половину своего состояния! Спрячь-ка свою рублевку: на костыль она тебе пригодится, – а ноги резать, хоть я и превосходительство, я обязан, за то жалованье свое получаю.
Арефий понял, что вышло у него как-то не совсем ловко, хотя и от чистого сердца, рублевку приложил к той, какая осталась в тряпице, и проговорил покраснев:
– Прощенья просим, ваше превосходительство!
– А чаю не хочешь? – быстро спросил его Пирогов.
– Чаю? По-корнейше благодарим! – по-строевому ответил Арефий, но, поглядев на земляков, которые улыбались, улыбнулся робко и сам и добавил: – А может, заместо чаю водочки чарку пожалуете, ваше превосходительство, для сугрева тела?
– Можно, братец! Вполне можно дать тебе водки чарку, – тут же согласился Пирогов, и скоро Арефию принесли прямо в операционную водки в оловянной чарке казенного образца.
Арефий подтянулся оживленно, оперся на локоть, наклонил голову в сторону Пирогова, пробормотал радостно:
– За ваше здоровье! – вытянул ее всю не отрываясь, крякнул, зажмурил глаза, покрутил блаженно шеей, обтер губы согнутым пальцем и сказал вдруг совсем уже неожиданным, детски просительным тоном:
– Ваше превосходительство! Что я вам хотел доложить… не осерчайте! Товарищам вот моим двоим, как они ради меня очень дюже старались: доставили, куда надо было, – неужто нельзя им будет тоже по чарке поднесть? Ведь они труда сколько понесли ради меня, а?
– Верю, братец, верю, – заулыбался ему во весь свой широкий добродушный рот Пирогов. – Непременно и им дадим по чарке водки: заслужили.
– По-корнейше благодарим, ваше превосходительство! – вытянувшись по-строевому, отчеканили оба егеря, во все глаза глядя на странного лекаря.
Несколько часов провел Пирогов в госпитале: опрашивал и осматривал раненых, а иногда лично делал операции тем, у кого еще не были вынуты из тела штуцерные пули или мелкие осколки разрывных снарядов. Хирургов в Севастополе было мало, раненых в результате Инкерманского боя насчитывалось до семи тысяч, а кроме того, ежедневно поступали новые после дневных, хотя и довольно вялых, бомбардировок и ночных вылазок.
Раненные на Инкерманских высотах, правда, деятельно вывозились из Севастополя в тыл на тех «орудиях пытки», какие встречались и Пирогову; эти несчастные оглашали безответную, утонувшую в дождях и грязи степь своими стонами.
Но на смену раненым в госпитали начали поступать сотнями больные «пятнистой горячкой», «тифусом», то есть сыпняком, который в те времена приписывался скверному воздуху и сырости землянок на бастионах и бивуаках и миазмам от неубранной падали и непохороненных человеческих трупов – жертв войны.
Пирогов остро чувствовал свое бессилие чем-нибудь помочь в этом гарнизону крепости и полевым войскам.
