– Кто же вам велит погибать, если только вы сейчас не играете какой-то роли? – наблюдая его, так же спокойно, как прежде, сказала она.
– Чтобы я, я… играл перед вами… роль какую-то? – изумленным и даже несколько оскорбленным тоном отозвался он.
– Я, например, слышала, что у вас есть и семья в Курске, – значит, вы не такой уж и одинокий, – продолжала она.
– В Курске? От кого же это вы слышали? – отшатнулся он.
– Право, не помню уж, от кого именно.
– Да, есть, есть семья в Курске, не отрицаю! Но ведь это же обыкновенный мезальянс! У кого же нет таких побочных семей?
Он принял встопорщенно-беспечный вид, как уличенный в полнейшем пустяке, а она припомнила вдруг, как ключница Степанида говорила ей о незаконной семье Василия Матвеевича, живущей в Харькове, а совсем не в Курске, поэтому совершенно непроизвольно, как бы желая поправиться, протянула она:
– В Харькове?
– А-а, и о харьковской моей семье вам уже насплетничать успели! Та-ак-с! – И Василий Матвеевич прошелся по комнате петушком и пригладил перед зеркалом свой зачес. – О курской моей семье вы могли, конечно, узнать от своих родных в Курске или же от хороших знакомых там же, а что касается харьковской, то это уж кто-то вам шепнул из моей милой дворни… И, пожалуй, я даже догадываюсь – кто!
Глаза у него посуровели вдруг и стали очень неприятны Елизавете Михайловне, так что она пожалела, что проговорилась, выдав тем Степаниду, и, чтобы задобрить его, сказала:
– Я понимаю, что вы думаете о такой семье, какую дает только церковный брак.
– Вот именно-с, – буркнул он нелюбезно.
– Чтобы жена ваша жила с вами здесь, помогала бы вам в хозяйстве, разделяла бы все ваши вкусы…
– Непременно-с! Всенепременно!
Он еще смотрел на нее подозрительно, но, видимо, начал уже смягчаться; она же продолжала:
– Если вас томит одиночество, когда у вас так много дел, то сколько девиц и вдов томит оно в тысячу раз сильнее потому уже, что они ничем не заняты.
– Назовите же мне хотя бы одну! – стремительно придвинулся он к ней.
– Так вот сразу разве можно припомнить? – улыбнулась она.
– А может быть, у вас есть не то чтобы родная сестра, – такой нету, я знаю, – двоюродная, троюродная, только чтобы на вас похожая, а?.. Есть?.. Разумеется, незамужняя только, подумайте!
Он смотрел на нее с самым неподдельным упованием: это светилось в его глазах, это было в его вытянутой к ней шее, подавшихся вперед плечах, даже пальцах, но ей все-таки пришлось сказать ему:
– Нет, такой не найдется.
– Вот видите! – отшатнулся он. – А вы говорите «тысячи»! – И даже голос его опал. Однако он не отошел от нее и добавил проникновенно: – Митя счастливый человек. Он недаром – вы это знаете, надеюсь, – в сорочке родился.
– В сорочке? – машинально спросила она.
– Именно, в сорочке… Вот когда вам придется рожать детей, вы узнаете, что это такое – сорочка.
– Вы меня спрашивали о двоюродных моих и троюродных сестрах, но если бы они и существовали на свете, то ведь у них ни у кого не было бы в приданом имения, как не было его и за мной, – не совсем без умысла сказала Елизавета Михайловна.
– Вы, вы лично, такая, как вы есть, стоите большу-щего имения! – горячо отозвался на это Василий Матвеевич.
В это время донесся из спальни голос Дмитрия Дмитриевича:
– Ли-за!
И она тут же встала и вышла, поспешно простясь со старым холостяком, отнюдь не обремененным двумя своими семьями в двух соседних губернских городах, Харькове и Курске, но мечтающем о третьей семье, в Хлапонинке.
А Хлапонинка все-таки не хотела верить даже и «дружку» Дмитрия Дмитриевича Терентию Чернобровкину, что сын их бывшего помещика, раненый офицер, приехал сюда только на поправку. Впрочем, и сам Терентий этому не верил. Он оставался при прежних мыслях, что в барском доме теперь идут затяжные разговоры только о той доле имения, которая должна бы принадлежать племяннику, но перехвачена у него из рук ловким на эти дела дядей.
Однажды в тихий светлый день Дмитрию Дмитриевичу вздумалось пройтись по дороге к деревне; дорога же была очень веселая на вид: накатанная полозьями, она ярко лоснилась и золотела на солнце. Конечно, Елизавета Михайловна шла под руку с ним. Терентий же в это время, взгромоздясь на большой омет, сваливал деревянными вилами-тройчатками солому вниз, где стояли сани.
Увидев бар, когда они были еще далеко, он сейчас же соскользнул с омета, отряхнулся поспешно и пошел наперерез им.
Говорить с ними ему было о чем: как раз в этот день утром до него дошло через дворню, что его, как и Тимофея с килой, хотят поставить в сдаточные по ополчению.
Слух этот, правда, показался ему дурацкой шуткой, – он считал себя вполне «справным» мужиком, каких невыгодно помещикам отдавать в солдаты, да и действительно был таким. Он только посмеялся в бороду, когда это услышал, но думал все-таки вечером зайти в контору, к бурмистру, спросить.
Теперь же, увидев Дмитрия Дмитриевича с женой на дороге, он даже подумал, не к нему ли идут они по этому делу, и почувствовал вдруг, что плохо греет его старый армяк.
