Дойдя до «дружка», он уже не протянул ему руку, как хотел было сделать, а он крепко зажал в ней свою шапку и низко согнул спину, здороваясь: по тому смущению, какое зорко высмотрел на лицах обоих, подходя, он понял вдруг, что слух-то ведь верен. Он даже не решился теперь назвать «дружка» по имени-отчеству.
– Барин! Что это, говорят, будто в ополченцы меня?.. – проговорил он кое-как и впился глазами в обоих.
– Да, брат Терентий, слыхал это и я тоже, – ответил Дмитрий Дмитриевич, остановясь, а Елизавета Михайловна тут же постаралась по-женски смягчить слова мужа:
– Еще неизвестно пока… Может быть, Василий Матвеевич передумает.
– За что же, батюшки мои? Ведь четверо ребятишек… как же это? – бормотал непослушными заледеневшими губами Терентий, глядя на нее, и она снова попыталась его успокоить:
– Да ведь о манифесте говорят еще только, что будет, а может, его и не будет?
– Как же так не будет? – серьезно поглядел на нее Дмитрий Дмитриевич.
– Он должен быть… Откуда же иначе… откуда взять пополнения для армии?
– Неужто ничего нельзя сделать? – спросил его Терентий.
– По газетам выходит, что иначе нельзя… Союзники шлют и шлют войска в Крым… Шлют и шлют… Десятками тысяч… Как же нам быть? Надо, значит, и нам тоже, – ответил Дмитрий Дмитриевич, не поняв, что он спрашивает его о своем деле.
Его поправила Елизавета Михайловна, добавив:
– Мы, конечно, попробуем отговорить Василия Матвеевича… Четверо детишек маленьких – как же можно? Неужели не найдется еще кого, более свободного?
– Найдется, барыня! Десятка полтора найдется совсем свободных! Явите милость божецкую, поговорите! – смотрел теперь уже только на нее Терентий испуганными, жалкими глазами.
Они не пошли дальше. И у него и у нее явились одинаковые мысли, что там, в деревне, они услышат еще несколько жалоб и просьб исхлопотать что-нибудь, за кого-нибудь замолвить слово… Не обещать поговорить было нельзя, конечно, говорить же с таким, как Василий Матвеевич, и ему и ей было трудно.
О Терентии все же зашла речь в тот же день за обедом, и начал ее Дмитрий Дмитриевич.
– Дядя, у меня к тебе просьба, – сказал он твердо.
– А-а! – протянул удивленно дядя, так как это была первая просьба со стороны его обычно молчаливого племянника.
– Просьба такого рода… Ты говорил, что поставишь в ополченцы Терешку… – Тут он зашевелил пальцами и вопросительно поглядел на жену.
– Чернобровкина, – подсказала Елизавета Михайловна.
– Ага! Та-ак-с! – подмигнул понимающе Василий Матвеевич. – Говорил я насчет Терешки, да-с.
– Так вот моя просьба: нельзя ли его все-таки… оставить на тягле… заменить кем-нибудь другим, а?
– Угу! – промычал довольно Василий Матвеевич, опустив глаза в тарелку с супом: он как будто давненько уже ожидал этого именно разговора; недели две прошло со дня его приезда из Курска, где он узнал насчет ополчения. – Другим, говоришь, заменить? Чем же плохой из него ополченец может выйти?
Тут дядя посмотрел на своего племянника офицера недоуменно-вопросительно, точно он был член приемочной комиссии и браковал его сдаточного.
– Неплохой… Даже отличный… Если бы все помещики дали таких, чего бы лучше!
– Ну вот видишь, вот видишь! – так и просиял дядя. – Я стараюсь, не щадя сил и средств, я всячески готов содействовать! А ты, сам пострадавший за веру-царя-отечество, вдруг хочешь почему-то сбить меня с панталыку!
И дядя поднял торчком узкие плечи в знак изумления.
– Да ведь у него, у Терентия, четверо детей, – напомнила Елизавета Михайловна.
– А у другого, у Тимофея, разве не четверо детей тоже? Что же, я и его должен оставлять на завод? – игриво обратился к ней Василий Матвеевич.
– Как так? Неужели у него тоже четверо?
– Вот видите! А вы и не знали! Об этом просите меня, а другой что-то вам совсем уж неинтересен. Правда, пока еще четверых у Тимофея нету, но четвертый уже в ожидании: вот-вот… Баба его последний уж месяц донашивает, – подмигнул Василий Матвеевич.
– Как хотите, а это бесчеловечно с вашей стороны! – решительно сказала Елизавета Михайловна и положила ложку.
– Пу-стя-ки-с!.. В порядке вещей… Кушайте, пожалуйста, не волнуйтесь! – так же игриво отозвался Василий Матвеевич. – Ополченцы, по-моему, должны быть люди степенных лет. Это ведь не то, что солдаты. Их не на двадцать пять лет берут, а только на эту вот войну. А кончится война, кому охота будет их зря кормить? Сейчас же их по домам, и мои опять ко мне явятся: наш атлас не уйдет от нас.
– Хорошо, если явятся, – сказал Дмитрий Дмитриевич. – Могут и там остаться.
– Тогда уж будет моя потеря: жертва моя, так сказать, на алтарь отечества… И никто не возместит ничем, я справлялся, – ничем и никак…
Терпи, помещик! Выноси на своих плечах!
– Я еще в Симферополе слышала, будто иные помещики давали вольные семьям убитых солдат, – сказала Елизавета Михайловна.
– Что-о? Вольные дают? – испуганно поглядел на нее Василий Матвеевич. – Ну, это уж какие-то слабые умом или миллионеры, которым некуда девать добра! Те, конечно, все могут… Даже по снегу летом ездить! Дворцы в одну ночь строить!..
