Другие же даже и не посмотрели в ту сторону: у Микрюкова так у Микрюкова упало ядро – ведь не у них же.
И маленькая Оля стала уже равнодушна к этим изредка падавшим ядрам, как была равнодушна к осенним дождям. Она нарвала букетик фиалок, распустившихся у них под деревьями, и не могла на него наглядеться.
А Иван Ильич, облизывая языком сухие губы, внимательнейше следил только за тем, как жена его загрубевшими руками резала купленную по дороге сюда франзолю и потом заваривала чай. А когда чай заварился и она взялась за его стакан с подстаканником, чтобы налить ему первому, как всегда, он протянул по-детски просительно:
– Только, Капочка, родная… нельзя ли, а нельзя ли, мамочка, мне покрепче?..
Чудовищно быстро двигались жуткие всеразрушающие чугунные тучи над головой – тучи из десятков тысяч снарядов… Раз за разом здесь и повсюду лопались бомбы, разрывая на мелкие куски человеческие тела… Те же упругие, упрямые, упрятанные в траншеи тела вздымались вдруг высоко в воздух и, падая, разбивались о жестоко развороченную взрывами минных горнов скалистую землю бастиона… Миллионы пуль пели, как пчелы на огромном пчельнике, которых перестает уже отмечать ухо: они сплошь… Ревели осадные тринадцатидюймовые пушки и мортиры, переплавляя этим ревом все людские ощущения и мысли неузнаваемо и надолго: ведь люди и сами не знали о себе самих, что могут они вынести этот ад, но вот вынесли, однако ценою какого страшного напряжения нервов!..
И когда стало наконец тихо вдруг после одиннадцатидневной канонады, совсем тихо, настолько тихо, что можно уж стало считать выстрелы свои и чужие, пришли награды из Петербурга, награды тем, кто остался в живых.
Эти награды, впрочем, отнюдь не касались подвигов, оказанных гарнизоном Севастополя в дни «страшного суда в большом виде». Они были просто очередными наградами, приуроченными, как ежегодно, к первому дню Пасхи.
Начальник севастопольского гарнизона, барон Остен-Сакен, был награжден графским титулом – стал наконец сиятельством; его начальник штаба, князь Васильчиков, произведен был в генерал-майоры, так же как и Тотлебен, а вице-адмирал Нахимов – в полные адмиралы.
И менее всех понимал смысл полученной им пасхальной награды именно он, Нахимов. Он даже ворчал недовольно, обедая со своими адъютантами:
– Ну вот-с, изволь теперь эполеты менять!.. А где их тут прикажете достать-с у нас, в Севастополе-то, адмиральские эполеты-с?
Эти новые эполеты на свой знаменитый сюртук он так и не пытался искать: продолжал ходить в старых, вице-адмиральских, – но адъютанты убедили его все-таки в том, что, по случаю производства в адмиралы, ему необходимо выпустить соответствующий приказ по гарнизону, хотя бы из тех соображений, чтобы обращались впредь к нему, именуя высокопревосходительством.
– Очень длинно-с! – отозвался на это Нахимов. – «Высокопревосходительство» – длинно-с! Даже и для мирного времени, а не то что, как у нас тут… Потеря времени-с!.. Надо бы ввести как-нибудь покороче, полегче-с!.. Ну, что же делать, составьте приказ, я подпишу, напечатаем, разошлем… – обратился он к старшему из адъютантов.
Приказ составлялся, впрочем, не одним только старшим адъютантом: всем другим тоже хотелось вставить в него свое словечко, – но когда он был принесен на подпись адмиралу, тот его не только решительно отверг, но даже как будто рассердился: по крайней мере усиленно зачмыхал носом и даже покраснел.
– Совсем не то-с!.. Совершенно не так-с! – отодвинул он от себя красивым почерком написанную бумагу. – Нужно и не о том и… и совсем иначе-с!.. Ну, где у вас тут матросы?..
И как ни казалась ему всякая вообще письменность трудным и противным делом, все-таки он уселся писать приказ сам.
Вот что у него вышло.
«Геройская защита Севастополя, в которой семья моряков принимает такое славное участие, была поводом к беспримерной милости монарха ко мне как старшему в ней. Высочайшим приказом от 27-го минувшего марта я произведен в адмиралы. Завидная участь иметь под своим начальством подчиненных, украшающих начальника своими доблестями, выпала на меня.
Я надеюсь, что гг. адмиралы, капитаны и офицеры дозволят мне здесь выразить искренность моей признательности сознанием, что, геройски отстаивая драгоценный для государя и России Севастополь, они доставили мне милость незаслуженную.
Матросы! Мне ли говорить вам о ваших подвигах на защиту родного нам Севастополя и флота! Я с юных лет был постоянно свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому приказанию: мы сдружились давно, я горжусь вами с детства!
