И французы видели это, но на штурм не пошли, хотя их резервы могли быть расположены гораздо ближе, чем русские, потому что от них вполне зависело выбрать удобнейшие день и час штурма.
Что же остановило их?
На этот вопрос ответила одна из английских газет того времени: «Все средства разрушения были пущены в дело, чтобы потушить огонь русских батарей, но его не удалось потушить, – следовательно, севастопольская твердыня все еще в состоянии устоять против штурма.
Необходимо согласиться и с тем, что в самих работах, на которые опирается оборона, есть нечто новое, нечто такое, чего не встречалось еще в истории достопамятнейших осад, и на это следует нам обратить свое внимание».
Воздав должное русскому солдату – артиллеристу и пехотинцу, англичане в этом отзыве выдвинули на передний план и русского солдата-рабочего.
А французский историк этой войны Герен, дойдя до итогов десятидневной бомбардировки, вынужден был заметить меланхолически: «Наполеон I завоевал бы три или четыре государства с половиною тех средств, как деньгами, так и людьми, каких стоила уже теперь осада Севастополя… Вобан[104], Тюрень[105] и Конде[106] при Людовике XIV не располагали такими средствами для присоединения к Франции нескольких областей и многих укрепленных городов, уступленных ей по Нимвегенскому миру!..[107]»
Неудача бомбардировки значительно охладила и пыл союзных войск; при этом не могла, конечно, не сказаться и усталость от слишком большого напряжения сил. Необходим был отдых, и перестрелка потому в апреле продолжалась уже вяло, так что даже и четвертому бастиону доставлена была полная возможность восстановиться без особенной спешки.
Боевые матроски, забрав ребятишек и скарб, снова ринулись с Северной на свою Корабельную; торговцы переправились тоже и открыли снова торговлю, иные, правда, в других уже домах, если их прежние торговые помещения не уцелели… И в какие-нибудь три-четыре дня прижукший было Севастополь снова ожил, и под весенним жарким солнцем опять засновали его притерпевшиеся даже и к «страшному суду в большом виде» выносливые обитатели, и ребята на развороченных улицах целыми днями играли в ядра, закатывая их в воронки и радостно вскрикивая при их глухих чугунных стуках друг о друга.
Из вместительных казарм Николаевской батареи, где отсиживались около двух недель Зарубины с младшей дочкой, вернулись и они в свой домик на Малой Офицерской, который счастливо уцелел, хотя сарай рядом был пробит, и одна стена его завалилась, и несколько деревьев в саду было вывернуто с корнями, как ураганом.
Стекла в рамах, правда, вылетели, но дело шло к лету, и особых неудобств это не представляло.
Капитолина Петровна поахала, покачала сокрушенно крупной головой, но скоро успокоилась за себя, глядя на то, что было кругом у соседей, и тут же пошла на кухню привычно хлопотать по хозяйству, когда усталый от долгой ходьбы Иван Ильич обратился к ней с мольбой в глазах:
– Что ж, Капитоша, как, а?.. Может быть, того… самоварчик бы поставить?
А к вечеру пришла Варя.
– Столько раненых, столько раненых было, ужас! – говорила она. – Ну, теперь уж, слава богу, их почти всех отправили, кого на Северную, в госпиталь, кого дальше – в Бахчисарай… А прапорщик Бородатов, мама, он теперь тоже уж в госпитале, на Северной. Он поправляется… Нога срослася, только повязку еще не снимают… Пирогов заболел, бедный, – на перевязочный не приходит… Конечно, врачей у нас много, и немцев даже несколько человек, только все говорят, что один Пирогов целых ста врачей-хирургов стоит… Конечно, они, наши врачи, тоже люди знающие, но ведь, мама, подумай, если бы только тогда, когда поручика Бородатова принесли, его не было, ведь ногу бы ему отрезали, мама, а это такой ужас! Очень мало выздоравливают, когда ногу отрезают выше колена!
– То у тебя он прапорщик, этот Бородатов, а то уж сразу поручик стал, – заметила мать, любуясь ее оживлением, и Варя тут же отозвалась на это с горячностью:
– Ну, разумеется, он пока еще прапорщик, но ведь чины-то его, как тяжело раненному, вернут ему, он сам говорил мне об этом.
– Где твой перевязочный пункт, а где госпиталь! Когда ты там побывать успела? – спросила Капитолина Петровна, но, слегка зардевшись от этого замечания, Варя сказала деловито:
– Ведь мне же приходилось не один раз сопровождать туда раненых, мама!
О том, что Витя уцелел на своем Малаховом, в семье уже знали, и все чувствовали себя в этот вечер так, как мореплаватели, которых долго трепало штормом в открытом море, пока не выкинуло, наконец, на знакомый им берег. Путешествие, правда, далеко еще не окончено и будущее, может быть, угрожало еще большими бедами, но все-таки дана судьбою спасительная передышка. Пользуйся же ею, живи, дыши свободней, оглянись повеселее вокруг, иначе как же возможно пережить то, что тебе еще выпадет на долю!
Глухо ударило в землю в стороне. Капитолина Петровна, ставившая в это время кипящий самовар на стол, посмотрела в окно и сказала:
– Это, кажется, у Микрюкова в саду упало.
