Только под вечер второго дня над позициями появились четыре румынских штурмовика. Они заходили со стороны лимана, пользуясь его лишенным зениток пространством, как воздушным коридором, и один за другим пикировали на окопы батальона до тех пор, пока пулеметные зенитчики не подожгли одну из машин. С трудом развернув над заливом дымящий самолет, летчик потащился куда-то в сторону Очакова, увлекая за собой всех остальных и подставляя бока корабельным зениткам. Отомстить за потери авиации попытались румынские артиллеристы, однако корабельные пушкари довольно быстро установили местонахождение батареи и тут же открыли огонь из всех стволов.
– Но поддержку моей батареи ты все-таки чувствуешь? – неожиданно прибыл на позиции батальона майор Кречет.
– Несколько раз батарея Ковальчука основательно терзала противника: факт есть факт, – деликатно уточнил Дмитрий.
– А терзала, потому что комбат получил мой жесткий приказ: «Гродова поддержать! Прежде всего – батальон Гродова». И это – подтрибунально.
Невысокого роста, располневший и неуклюжий в своем неподогнанном обмундировании, он нервно расхаживал по передовой у подножия Батарейной высоты, как полководец, потерпевший сокрушительное поражение, в которое все никак не мог поверить и с которым никак не хотел смириться.
– Мои бойцы ощущали эту поддержку, – исключительно из сочувствия к несостоявшемуся Ганнибалу признал комбат.
– Сначала погибли две батареи очаковского сектора, которые, пусть и формально, все же находились в подчинении моего дивизиона, затем твоя… Не сложилось у нас как-то с береговыми батареями. Так и готов доложить командованию флота: не сложилось!
– Решительно не согласен, майор, – повертел головой Гродов.
Услышав столь раскованное обращение, Кречет метнул на бывшего подчиненного уничижительный, начальственный взгляд, но вовремя вспомнил, что тот уже давно не его подчиненный, и, что самое скверное, – теперь уже равный с ним по званию. Знал бы Дмитрий, с какой тяжестью душевной пережил он это – в чине и должности – повышение бывшего командира батареи! При том, что понимал: самое большее, что может ожидать лично его – должность командира пехотного батальона в составе Первого полка Осипова.
– Ты, наверное, заметил, майор, что я ни разу не вызвал тебя в штаб дивизиона.
– Была ли в этом необходимость? – проворчал бывший командир батареи.
Он мог бы выразиться еще определеннее: «А была ли необходимость в формировании подобного дивизиона? И, в частности, вхождения в него подчиненной ему батареи, командование которой, так или иначе, осуществлялось из штаба военно-морской базы?». Но какой смысл в подобном препирательстве теперь, когда рушилась вся структура береговой обороны флота?
– Была. Уже хотя бы для того, чтобы мы с тобой, майор, могли лучше узнать друг друга.
Гродов снисходительно ухмыльнулся. Он не видел в этом никакого смысла. Его вполне устраивало то состояние, которое наметилось в последние дни: каждый из них существует и сражается, хоть и под общим командованием, но сам по себе, в состоянии «ни мира, ни войны».
– Только для этого знакомства ты и прибыл сюда, комдив?
Они поднялись на холм и с его высоты осмотрели два ряда окопов и остов корабля, на котором редко можно было уловить хоть какое-то движение.
– Знаешь, майор, по образованию и сути своей душевной – я все же моряк. Я никогда не командовал ни одним пехотным подразделением, а посему, честно говоря, смутно представляю себе, как это делается. Вот, отбросив гордыню, пришел поучиться у тебя, как следует выстраивать линию обороны. Сегодня с полковником Осиповым по телефону разговаривал, так он считает тебя чуть ли не великим тактиком степной войны и десантных операций.
– Любой ценой удерживать рубеж – вот и вся тактика, – ответил комбат, осматривая в бинокль видневшийся вдалеке бруствер противника. За ним едва заметно просматривалось облако пыли, поднятой, судя по всему, подразделением кавалерии, появление которой всегда служило предостережением: готовится очередной натиск румын.
– Скромничаешь. А полковник, удивлен тем, как быстро ты сумел перевоплотиться из командира стационарной батареи в командира пехотного батальона. Оказывается, это тоже непросто.
– Скажите прямо, майор: поступил приказ 29-ю батарею взорвать?
– В том-то и дело, что поступил.
– В какие сроки?
– Через два дня, ночью[22]. И это уже подтрибунально.
– Значит, ситуация действительно скверная…
– Во всяком случае, теперь уж мудрить над линией обороны тебе особо не стоит. Понятно, что как только батарею высадят в воздух, твой батальон отведут за ее казематы, на основную линию. Подтрибунально говорю. А все, что осталось от моего дивизиона, сгребут в очередной пехотный батальон.
– На этой основной линии вы уже побывали? – последовал «вопрос примирения». Гродов давно мог бы признаться себе, что никаких особых причин для неприязни между ними не существовало. Во всяком случае, повода для вражды Кречет не давал.
