Моя спина тут же пропиталась ледяной водой, и я подумала, что мне грозит еще одна ночевка в лесу. Но не бросать же было на морозе старушенцию? Сама такой буду.
Идти на лыжах с грузом на спине – то еще испытание. Бабка весила килограммов шестьдесят, хотя большую часть веса, наверняка, составляла вода в ее одежде, которую эта сумасшедшая наотрез отказалась снимать. Расстояние оказалось небольшим, но к тому времени, когда я спустилась в овраг, потом поднялась и подошла к небольшому холму, у меня стучали зубы от озноба. Чертовски неприятно испытывать жар и холод одновременно.
Землянка была устроена грамотно, я не с первого раза догадалась, где вход. Ввалившись в дверь, я уже не чувствовала ни спины, ни конечностей. Старуха оторвалась от меня с треском. Мы к тому времени успели примерзнуть друг к другу.
– Отвернись, – она по-прежнему хрипела, но по голосу чувствовалось, что силы ее оставляют.
– Да боже мой! – закатила я глаза и, повернувшись лицом к двери, принялась срывать с себя лыжный костюм. Куртка и верх штанов намокли и, заморозившись, гремели льдом. Со стороны раздевающейся старухи слышались такие же звуки, но погромче. У всех свои комплексы, но стесняться своего тела в такой ситуации – это надо совсем больной быть. Впрочем, казалось, что приключение закончилось благополучно, поэтому бухтеть на ее стыдливость я не стала. Ее жизнь, ее право. А вот, что потом – воспаление легких или там другая болячка – только время покажет.
Одно хорошо – в землянке было жарко натоплено.
– Можно, – буркнула бабка, и я поняла, что она переоделась. Впрочем, ее нынешнее одеяние от прежнего не отличалось. Она закуталась в очередной плащ, только более рваный. Голову и плечи обмотала каким-то вонючим шарфом, ноги сунула в валенки.
– У тебя ванная или кадка есть? – спросила я, разглядывая убогое жилище. Очаг с котлом, старый шкаф из взбухшего от сырости ДСП, занавеска на стене – очевидно, там находилась ниша с кроватью. У очага стоял скособоченный стол, стулом служил пень, с накинутым на нем пледом – единственная вещь, которая выглядела более-менее опрятно. Именно этот плед старуха подняла и протянула мне.
– Держи, – сказала она каким-то странным голосом. Я даже заморгала от удивления. Мне вдруг показалось, что я ее откуда-то знаю. Она точно не была одной из Лесогорских старух, с которыми мне пришлось жить по соседству. Может, в тюрьме пересекались? А если беглая?
– Без горячей ванной обойдусь, – улыбнулась бабка. – Садись у огня, суп почти готов. Правда, придется без рыбки. И хлеба у меня нет.
Я молча взяла плед, потом подтащила к столу рюкзак и выложила из него батон хлеба, банку икры и кулек с сухофруктами. Неразумно было так расточать запасы, но у меня комок в горле не проходил, пока я не опустошила рюкзак полностью. Увидев икру, старуха сразу схватила ее, затем бросила на меня настороженный взгляд.
– Угощайся, – пришлось сделать щедрый жест, – я такое не люблю.
– Врешь, конечно, но икру не отдам, – заявила хозяйка землянки. Усевшись за стол на единственный стул-пень, она отрезала себе толстый ломоть хлеба и вывалила на него всю банку игры сразу. Потом будто из воздуха рядом с моими продуктами появилась бутыль с мутным содержимым – запахло спиртом. Не то горячительное я имела в виду, когда говорила про горячую ванну. Алкоголь после обморожения, вообще, штука скверная вопреки общественному мнению насчет «сугрева». Однако, видя решительный вид старушенции, я махнула на нее рукой. Она, похоже, тут давно себя своим самогоном гробит. Ее дело.
Мне присесть никто не предлагал, и подумав, что вежливые ритуалы – не про эту ситуацию и не про этот дом, я принялась раскладывать заледеневший костюм у очага.
– Как просушится, уйду, – заявила я, чтобы внести ясность.
– Ага, – равнодушно пожала плечами старуха, занятая самогоном, икрой и хлебом. И хотя ей следовало хотя бы поблагодарить меня за спасение, я на нее не обижалась. У старых свои причуды, а жизнь у нее, очевидно, тяжелая. Мне же ее благодарность и вовсе была не нужна.
– Глаза не видят, – вдруг сказала бабка, будто мне нужно было ее объяснение, почему она упала в полынью. – Особенно левый.
– Я тебя в город взять с собой не могу, мне быстро дойти надо, – покачала я головой. – Но, если у тебя в Лесогорске есть кто, найду и передам, что хочешь. Можно еще в социалку попробовать, в органы опеки, или как там сейчас они называются. Тебе, вообще, это нужно?
Раздавшееся кряхтение оказалось не кашлем, как я сначала подумала, а смехом. Единственный свет в землянке исходил от очага, и лицо старухи скрывалось в полумраке, оттого я не сразу поняла, давится ли она хлебом или смеется.
– Да и тебе-то в городе ничего не надо, – наконец, выдавила из себя старая, отсмеявшись. – Скрыться там не сможешь. Сердцеед везде отыщет и обратно приволочет, зря ты с ним связалась. Умрешь молодой.
– Сердцеед? – я резко повернулась, потому что вдруг поняла, о ком речь. Старуха не дала ни одного намека, но я точно знала, что она говорит о Кондоре. О Касьяне. О хозяине дома, у которого могло быть с десяток имен.