Именно этот момент я и выбрала, чтобы побороться за свою свободу. Вертолет как раз пролетал над холмом, я же знала, что у меня только один шанс.
Прыжок был сложным, невероятным, но ни Касьян, ни Егор-Матвей не успели меня задержать, хотя, будто в замедленной съемке, я отчетливо разглядела их лица. Злое – у Егора, с выражением смешанного восхищения и удивления – у Касьяна.
Пилот не ожидал нападения сзади. Убивать его я не собиралась. К тому времени я уже и так нахлебалась крови, однако то, что я вытворила, прыгнув в кабину, шансов на выживание никому не добавило. Впрочем, в отличие от самолета у вертолета куда больше возможностей совершить посадку в неподготовленном месте. Прикинув на взгляд, что пятьдесят метров между вертолетом и сопкой, над которой мы пролетали, имеются, а этого расстояния было достаточно для более-менее благополучной посадки, я вырубила пилота локтем и потянула ручку управления на себя. Возможно, не так плавно, как следовало, чтобы погасить скорость полета, но за моей спиной уже чувствовалось дыхание Касьяна, поэтому плавное торможение в мои планы не входило.
Плохо помню, что было дальше. Касьян не успел меня схватить, улетев в хвост салона, когда вертолет резко дернулся вниз. Я вцепилась в кресло пилота и только успела скинуть наушники и надеть запасной шлем, висевший рядом.
Все произошло за секунды – посадка вышла жесткой. Меня выбросило из кабины еще над землей и я, пробив шлемом стекло, вылетела в объятия густой сосны, ветви которой смягчили падение. Потом я еще долго катилась куда-то по склону, цепляясь за корни и ветки, оставляющие на теле болезненные ушибы.
Так я снова очутилась в лесу, который, похоже, не хотел отпускать меня. Когда мир перестал вертеться, я открыла глаза, разглядела удивленную белку на какой-то коряге, а потом потеряла сознание.
Долго валяться в темноте не пришлось. Поднялся ветер и, стряхнув на меня охапку снега, вернул к жизни. Стоило мне увидеть темнеющее небо над головой, как я сразу вспомнила все, что предшествовало моему появлению под раскидистой сосной. Белка, кстати, никуда не делась. Все также пялилась на меня с коряги, значит, в отключке я провалялась недолго. Ну, или белке просто нечего было делать, и она просидела тут несколько часов. Солнце клонилась к горизонту, а я снова была одна в зимнем лесу, к тому же босая. Будь прокляты эти Корнеевы! Выберусь отсюда живой, и в лес больше ни ногой! И, вообще, перееду куда-нибудь на юг, где тепло и вместо снега – дождь.
Быстро осмотрев себя, я убедилась, что к прежним ссадинам добавилась лишь пара новых царапин, но ничего серьезного не нашла. Зашипев от холода, когда к ступням вернулась чувствительность, я заметалась между деревьями, но, к счастью, сразу обнаружила то, что искала. Кора со старой древесины отошла легко, даже нож, которого у меня не было, не понадобился. Обмотав босые ступни корой, я лишь ненамного защитила себя от обморожения. На мне были те же самые худи и джинсы из лесного домика номер шесть. А вот теплый лыжный костюм исчез, и шансы выжить в лесу на этот раз были невелики.
Но даже такой грешнице, как я, иногда везло чаще, чем я этого заслуживала. Сначала я увидела густой черный дым, поднимающийся из-за сопки. Заприметив измятый снег, я нашла место, где катилась, и принялась карабкаться наверх. Кора, привязанная к ступням, слетела уже метров через пять, я оторвала рукава от худи, обвязала ими ноги, и с дурным предчувствием обморожения преодолела оставшееся расстояние.
Вертолет разбился по моей вине, и с этим мне жизнь. Пилот точно был ни в чем не виноват. Чей-то отец, брат, сын – его смерть будет лежать на моей душе тяжким грузом, который я буду нести добровольно до последнего вздоха. Лопасти и механизмы разлетелись по всей сопке, кабина, если не считать вмятину на носу, сохранила целостность, но выгорела полностью. К тому времени, когда я подошла, огонь почти погас. Немногие язычки пламени еще лизали кое-какие детали вертолета, но в окружении снега им было суждено угаснуть в ближайшие минуты.
Егора-Матвея я нашла сразу. Его также выбросило из вертолета, но судьбе было угодно, чтобы он приземлился макушкой в сосну. И хотя по положению головы, я поняла, что он мертв, на всякий случай проверила пульс, который отсутствовал. Тело уже закоченело.
Я какое-то время постояла над ним, пытаясь пробудить в себе какие-нибудь чувства, но в голове гремели последние слова Егора: «сучка должна умереть». Потом, когда придет мое время, я обязательно отыщу его на том свете, чтобы спросить, любил ли он меня когда-нибудь. И если ответ меня не устроит, ему предстоит умереть второй раз.
Подумав, я решила, что хочу жить, поэтому, преодолев чувство брезгливости, сняла с Егора-Матвея носки, теплые ботинки и куртку. Стало гораздо лучше. Итак, оставался еще второй брат, и, если честно, одна мысль о нем вызывала озноб.