Северная корона полностью

Перед третьей траншеей угостил фланкирующий пулемет, заставил поплюхатъся наземь: разрывные пули ударялись о грунт, о ветки, лопались, словно почки. Пулемет стегал с левого фланга, из уцелевшего дзота. Полковое орудие ослепило дзот дымовыми снарядами.

Траншея была проутюжена нашими танками, порушена бомбами и снарядами, вывороченные блиндажные бревна в местах излома белели сломанной костью. За траншеей роту накрыло минометным огнем, из-под него выбрались броском. Пока с минометной батареей, что на опушке рощи, разделывались полковые минометы, пехота двинула по перепаханному воронками лугу: трава вокруг воронок, припаленная, полегла, точно отшатнулась. А когда-то смоленскую землю пахали плугом, а когда-то смоленскую траву косили косой…

Жара все нестерпимей — солнце в зените. Там, где нет дыма, небо синее-синее. И под цвет ему васильки у обочины: они будто небесные капли, упавшие на землю. Странно: каких-нибудь полчаса назад на эти васильки смотрели немцы, теперь смотрим мы. Мы смотрим на эти васильки!

Бой как бы распался на части: где гремит вовсю, где гремит послабее, а здесь — совсем тихо, немцы отошли, и Чередовский, выслав дозоры, сворачивает роту в колонну. Он командует: «Шире шаг!» — и ну отмеривать длинными ногами-ходулями. Проселок, изрезанный траками наших танков, желто, глухо пылит. Пыль поскрипывает на зубах, запорашивает обувь, одежду, лица; васильки от нее тускнеют.

Ботинки — пудовые. Загребают пылищу. Горло пересохло. Жажда прямо-таки скребет горло. В желудке урчит от пустоты. И в голове пусто, пожалуй, единственная мыслишка в ней: когда подъедет кухня, выпить бы холодного чайку, подкрепиться супцом! Впрочем, еще копошатся мысли: сколько до второй оборонительной позиции, лейтенант Соколов предполагает — километра три, будут ли немцы там контратаковать?

— Воздух! — гаркнули в ухо, и Сергей прытко побежал в сторону от дороги, спрыгнул в воронку, глянул вверх: девятка «мессершмиттов» летела к ним. А наши «ястребки» куда-то улетели, сейчас мы получим дрозда! Получим бомбы, снаряды, пулеметные очереди — подарок с неба, от господа бога. Самолеты ближе, ближе. Клекот моторов. Над нами… Сергей зажмурился: вот-вот оторвется от самолета бомба, ударит пушка, прошьет пулеметная очередь. А сверху отлично видно! Но первое звено пролетает — ничего, второе — ничего, третье — ничего. Прошли дальше, на восток!

Сергей привстал, с облегчением вздохнул: пронесло.

Собрались строиться на дороге — и опять с запада появилась вражеская эскадрилья, и опять разбежались, попадали, и опять самолеты прошли не задерживаясь. Ну, вставай, Сергей Пахомцев, и топай. К тому первому шагу в атаке уже прибавилось немало. Ну и еще прибавь. Не раскисай. От самолета вон как рванул — пятки засверкали.

На горизонте горел лес, исходя сизым дымом, дым висел как дождевая завеса.

Дорога — меж кустов боярышника. Лопухи. Подорожник. Поле в цветных пятнах: голубых — васильки, розовых — клевер, желтых — лютики, лиловых — колокольчики, белых — одуванчики; многие одуванчики облетели. Мальчишкой ты любил срывать их и обдувать. Дунешь — и белое облачко словно взрывается. Давно это было. Ерунда. Нынче иные взрывы.

И вторая позиция была обработана нашей артиллерией и авиацией, и вторая позиция была прорвана нашими танками с десантами автоматчиков. Танки сделали свое — проутюжили траншеи, расстреляли дзоты, раздавили несколько орудий с расчетами — и ушли вперед. Не все ушли: две «тридцатьчетверки», подбитые, уткнулись пушечными стволами в землю, тяжелый танк КВ, провалившись в блиндаж, как в западню, высовывал задранное днище.

В овражке — привал. Кто присел на обочине, кто свернул в поле. Враз засмолили цигарки. Сергей пошел к кустарнику. Сабиров сказал:

— Пахомцев, далеко не ходи. Можешь мину приласкать.

Пощалыгин осклабился:

— Не слушается наш Сергуня, потому — стесняется. Одно слово — Теленочек…

В овражке, тарахтя колесами, нагнали полевые кухни, повозка с хлебом и патронами; на передке одной из кухонь, рядом с ездовым, восседал повар Недосекин во всем своем великолепии: белоснежный колпак, фартук, нарукавники; на повозке — старший лейтенант Бабич: близоруко щурится, кого-то выискивает.

— Чудо-юдо, — сказал Пощалыгин. — И интенданты иногда бывают человеками. Вовремя подкатили! Доброго здоровьичка, Артемий Константинович!

Недосекин важно кивнул. Черт их знает, поваров, почему они всегда важные, гордые. Не подступишься.

— Разздоровался, Жора, — сказал Афанасий Кузьмич. — Я тебя вижу насквозь и даже глубже.

— Что ты видишь насквозь, Горбатая могила? Пустое брюхо, и все!

Получив свою порцию в котелок, Пощалыгин торопливо зачавкал.

Обедали наскоро, не дожевали — команда: «Становись!»

«Равняйсь!»

«Шагом марш!»

«Направляющие, шире шаг!»

«Подтянись! Шире шаг!»

Солнце — перед глазами. И поэтому заметно, как оно сползает к дальним лесам. Чем ниже, тем оно больше и краснее. Затем к красному добавляется темное — солнце делается багровым.