Северная корона полностью

К третьей позиции вышли на закате. Освещенные солнцем, на бугре вырисовывались силуэты подбитых «тридцатьчетверок», немецкая артиллерия пристреляла этот рубеж заранее и, когда наши танки вымахивали на вершину бугра, поджигала их. Одного за другим. Шесть штук. Около танков — убитые десантники.

На третьей позиции не было сплошных траншей, вместо них — отдельные окопы и пулеметные площадки, на командной высоте, на перекрестке дорог, в роще — дзоты и блиндажи. Возле опорных пунктов топтались саперы — пожилые, усатые, исполненные достоинства.

— Обезвредили? — спросил Пощалыгин. — Разрешите почувствовать себя в безопасности?

Никто из саперов не ответил: водили миноискателями над землей, осторожно тыкали щупами.

— Ого! Важные, как повара, — сказал Пощалыгин. — За рупь двадцать не купишь.

Взвод Соколова остановился на опушке, с которой тропинка вела к блиндажу, сам блиндаж в березовой чаще.

— Айда спустимся, — сказал Пощалыгин Сергею.

— Я устал.

— Может, что интересное, а?

— Ну пойдем.

Рубинчик сказал:

— А если заминировано?

— Брось, Студень. Саперы зря толкутся?

— Блиндаж разминирован. Взглянем, — сказал лейтенант Соколов и пошел впереди.

На открытой площадке — брошенный пулемет, стреляные гильзы, ракеты. За пулеметной площадкой, у входа в блиндаж, кособочился рояль, бог весть как сюда попавший, — лак потрескался, крышка открыта. Соколов мимоходом провел пальцами по клавишам.

— Инструмент не расстроен, — сказал он и толкнул блиндажную дверь с надписью «Офицерская комната».

В блиндаже пахло затхлым и кислым. Когда глаза попривыкли к скудному освещению, Сергей пригляделся: на полу и на койках — невообразимая мешанина: обмундирование, газеты, парабеллумы, ремни, сапожный крем, игральные карты, винные бутылки, порнографические открытки. Похабный рисунок на большом листе бумаги, он приколот кнопками к стене.

Пока Курицын ошалело топтался перед изображенным, а Пощалыгин и разглядывал этот лист, и одновременно нюхал бутылки, Сергей поднял с пола иллюстрированный журнал, полистал: Гитлер во всех видах и позах — одетый, женские тела во всех видах и позах — нагие. Сергей отшвырнул журнал, поднял брошюру, прочел название, перевел вслух:

— «Доктор Вилли Крейцкопф. Как самому лечить венерические болезни».

— Актуально для фрицев, — сказал Соколов. — А ты, Пахомцев, знаешь немецкий?

— В школе учил, товарищ лейтенант, в институте.

— Ты мог бы переводчиком быть, — сказал Соколов.

— Мне не приходила эта мысль. — Сергей поворошил стопу разговорников на подоконнике, выбрал один, — Любопытно! Любопытно, товарищ лейтенант… Разговорник на четырех языках — на русском, украинском, польском и немецком. Издан в сорок первом году. Послушайте… «Откройте добровольно ваши шкафы и кладовые…», «Немедленно принесите сало, масло, ветчину, хлеб…», «Немедленно пригоните сюда весь скот: кур, уток, гусей, свиней, коров, лошадей».

— Грамотеи, — сказал Соколов. — Знатоки русского языка. Кур и уток называют скотом!

— Сами они скоты, — сказал Курицын и сорвал со стены рисунок, измельчил на кусочки.

Сергей взял другой разговорник:

— А этот — издания сорок третьего года, свеженький. Послушайте выдержки: «Спускались ли здесь самолеты, парашютисты?», «Где, когда, сколько их было?», «Были ли здесь партизаны, откуда они пришли и куда ушли?», «Имелись ли у них пулеметы, танки, орудия, автомобили?», «Помогите мне…»

— Волк поможет, — сказал Курицын. Молчавший до этого Быков сказал:

— По-иному запели фашисты.

А Сергей уже шелестел газетой, последняя страница которой сплошь расчерчена траурными рамками:

— «Погиб во имя фюрера в борьбе за новую Германию…» Это объявление о смерти офицера. В номере приблизительно восемьдесят объявлений, газета выходит ежедневно… Убедительная арифметика?

— Убедительная. — Соколов брезгливо поморщился. — А здесь паразитов полно. По стенам шастают.

Старик Шубников уточнил:

— Таракан. Клоп. И, представьте, дорогие товарищи, даже вша имеется.

— Опустились фрицы, — сказал Быков. Пощалыгин сказал:

— Им до сортира лень дойти: сбочь блиндажа наложили… заминировали — не проберешься… А Рубинчик настоящих мин боялся!

— Пошли, — сказал Соколов. — Не то наберемся гадости.

Наверху Соколов задержался у рояля, пробежал пальцами по клавиатуре.

— Беккеровский рояль — это вещь. — И, неловко нагнувшись, он заиграл.

Бой погромыхивал недалече, но уже стихал. Аккорды окончательно приглушили его. И было палевое небо, и семь берез-сестер, росших из одного корня, и брошенный пулемет на площадке, замусоренной гильзами, и воронка от полутонной бомбы, и оживший рояль, нелепо скособочившийся у блиндажа.

Соколов распрямился, с усмешкой оглядел руки:

— Не получается. Фокус не удался, факир был пьян. Отвыкли пальцы, потеряли гибкость. Да и неудобно стоя.

— Бетховен? Из «Лунной сонаты», товарищ лейтенант? — спросил Сергей.

— Из «Лунной»… До войны я учился музыке. В кружке художественной самодеятельности. В Доме культуры при ткацкой фабрике. В Иванове. А помощник мастера на той фабрике — Вадим Иванович Соколов, прошу любить и жаловать…