Северная корона полностью

И рад бы прибавить, да нету сил. Сергей плелся в хвосте и ругал себя за эту расслабленность. Чего ж он так выдохся? И морально, и физически. Ну, морально — понятно: переживания, нервы напряжены, интеллигентские нервы, разумеется. А физически — тоже понятно: не завтракал, на пустое брюхо не порезвишься. Когда увидел у связного копченую колбасу, под ложечкой засосало. От голода пусть сосет, лишь бы не от страха. А страха сейчас как будто и не бывало.

Лощина опять привела к ходу сообщения — он был отрыт небрежно, приходилось нагибаться: вокруг посвистывали пули. В одном месте прямое попадание снаряда обрушило ход сообщения, завалило землей. Вылезли, обежали это место поверху, снова спустились в ход.

Глуша пальбу, низко выли танковые моторы. Из первой траншеи нагоняло невнятное «ура-а…», — значит, там бой еще не закончился. «Ура» доносилось и из второй траншеи, — значит, там бой уже начался. А мы посерединке болтаемся, шибче надо, шибче во вторую траншею, Сергей Пахомцев!

Сергей оступался, спотыкаясь о брошенные немцами ранцы и каски, о рукоятки гранат, пустые винные бутылки; под подошвами какое-то тряпье, обрывки газет, губная гармоника, трубка с пластмассовым мундштуком. Хр‑русть! — и нету трубки. Ну чего глядеть под ноги? Подними лицо, гляди вверх, гордо! Дали фрицам прикурить и еще дадим! Мелькали спины, каски, скрывались за поворотом, снова мелькали: цепочка будто текла по ходу сообщения, повторяя его изгибы. Не отставай!

Пока добрались до второй траншеи, немцев из нее уже вышибли: отстреливаясь, они убегали овражным кустарником в свой тыл. В траншее возвышался старший лейтенант Чередовский — запыленный, с потными потеками, глядел в бинокль на немцев. Майор Орлов — ему по плечо, тоже пропыленный и взмокший, каска по-прежнему на поясе. Они отрывисто перебрасывались словами:

— Сколько до третьей траншеи?

— С километр, товарищ майор.

— Возьмем ее — считай, прорвали оборону.

— Этот километр — открытая местность. Противник может контратаковать.

— Танками может. Бронебойщиков бы выдвинуть, товарищ Чередовский.

Чередовский кивнул и, не оборачиваясь, адресуясь к Соколову, невозмутимо сказал:

— Первый взвод все к шапочному разбору… Потертости ножек, что ли?

Соколов крякнул, пробормотал:

— Не угонишься.

— Резвей ножками перебирайте, резвей.

— Так точно, товарищ старший лейтенант!

Пощалыгин высморкался и подошел к Орлову:

— Товарищ замполит, а фриц-то прытко отступает. — Сержант Сабиров подтолкнул Пощалыгина: не влезай, мол, в командирский разговор, но тот и ухом не повел. — Рукопашной фриц дрейфит либо силенок у него негусто?

— Дрейфит, — сказал Орлов. — Лишь бы мы не сдрейфили, если попытается контратаковать. Пехоту от танков отсекаем, бьем по ней, с танками артиллерия разделается, бронебойщики…

— Правильно рассуждаете, — сказал Пощалыгин, и Сабиров снова его подтолкнул: ну чего ты оценки майору выставляешь, не нуждается он в этом.

Орлов сказал:

— Вот и хорошо, товарищ Пощалыгин, что правильно.

Пощалыгин мигнул Сабирову — выкусил, черномазый? — потянулся к фляге и сразу потускнел: матерчатый чехол был мокрый, стеклянная фляжка разбита вдребезги. Пощалыгин снял ее с пояса и, про себя матюкнувшись, выбросил за бруствер. Вслух выразился так:

— Интенданты зажрались. Соображать и то им лень: как уберечь стеклянную посуду в атаке? Упал при перебежке — и дзень! Одни осколочки.

Он прошаркал к распахнутой взрывом двери подбрустверного блиндажа — у входа на полу цинковое ведро с водой, — зачерпнул кружкой. На него шумнули: «Сдурел? А ну как отравлено?» «Ни хрена!» — и выпил кружку, вторую. И некоторые другие, у кого не было фляжек, рискнули. Дождавшись очереди, Сергей набрал кружку, испил частыми глотками. Вода была теплая, невкусная, по едва вытер губы — сделалось веселее, захотелось есть.

И вновь захотелось пить. Однако он решил: лучше перебороть жажду, по этакой жарище без конца будешь пить. Обопьешься. Как бежать потом? Выпитая вода уже выступает на коже потными росинками. Душно. Першит в горле.

Воздух горячими, иссушенными волнами — через траншею. Солнце в дымных ворохах — словно в январский день, окольцованное морозной мглою.

Какой там к дьяволу мороз — солнце шпарит во все лопатки!

А в небе волнами шли наши штурмовики — распластавшиеся, черные, недаром немцы их прозвали «черной смертью», — вокруг штурмовиков истребители сопровождения. Из первой траншеи доносило как бы с запинкой: «Ур…ра… Ур… ра…»

— Не похоже на комбата-три, — сказал Чередовский. — Все еще в первой траншее его роты.

— Видимо, сильное сопротивление, — сказал Орлов. — Да Хомяков наверстает, не таковский он, чтоб плестись в хвосте. А не пора ли нам двигать?

— Думаю, что пора. Пулеметы подавлены.

К счастью, рота не успела выбраться из траншеи на голое место. В тот самый момент, когда Чередовский выстрелил ракетой, когда все засуетились, толкая друг друга, когда Быков крикнул: «Коммунисты, за мной!», а Орлов крикнул: «За Родину!» — в этот момент разрывы вздыбили землю перед траншеей. Ее стенки заходили толчками, посыпались комья и щебенка, завоняло тротилом.