Мельница была поставлена в низине, подле речного перебора и, спрятавшись в густой заросли, посматривала из-под тесовой крыши на смеющийся водопад, на березовую и осиновую поросль. Задняя часть мельницы с одним окошком, прорубленным под крышей, была обращена на заливной луг, и прямо в окошко струился мелкий, но проворный ручеек.
Я вошел внутрь мельницы, и десятка два рыжих крыс встретили меня, разбегаясь кто куда. Стены были обсыпаны мукой, напоминающей изморозь в холодную январскую ночь. Мукомольные жернова поднимались под крышу. Я понял, что один жернов молол рожь на муку, а другой, чуть поменьше, дробил овес и ячмень на крупу. И еще один жернов, сплошь окованный железом с насечкой в несколько рядов, по всей вероятности, выделывал из пшенички белую муку или из сухого овса толокно. Все жернова были сделаны из камня, высечены кайлом мастера. Ниже их в большой колоде стояли песты, сделанные из березы и окованные металлическими наконечниками. Крылья пестов опирались на осевые перья водяного колеса. За бревенчатой перегородкой, в лодках, по которым и сейчас стекала вода, покоились два больших колеса, изготовленные из березовых лычин и осиновых плах. Между ободов были поставлены плицы. Вода попадала на них прямо из ручья и своей силой вращала колеса, а они-то и приводили в движение весь мельничный механизм. Умна мужицкая работа! Надо ж смастерить такое диво, не вбив в дерево ни одного гвоздика.
Выйдя наружу и повинуясь внутреннему голосу, я двинулся вверх по ручью, который бежал по соседству с Куржексой. В полкилометре от мельницы мое внимание привлек огромный синий камень в реке. Из-под него веером хлестала вода, образовав на берегу впадину глубиной более метра. Отсюда и начинался ручеек, который многие годы без устали работал, вращая мощные жернова.
Я внимательно осмотрел камень и на одной его стороне нашел надпись, выбитую кайлом: «Год 1467, месяц шестой года».
Ночь надвигалась быстро. В небе появились звезды, и я вернулся к мельнице. Демьяныч уже успел сварить уху из форели и поджидал меня.
— Ну что, разгадал тайну? — спросил он, лукаво прищурившись.
— Разгадал. Могу даже теперь такую мельницу построить в миниатюре, — заверил я его.
Устраиваясь на отдых, Демьяныч обратился ко мне:
— Я, брат, шибко устал. Как-никак, а подвигаюсь к восьмому десятилетию. Ты меня все же помоложе, а потому и покрепче. Если не поспишь ночку, то утром у нас будет из чего завтрак сготовить. А тут в омутке есть рыба корбеница — из сиговых. Вкусная! Омуток у мельницы славный, до самого ущелья простирается. Ущелье ночью не ищи — не увидишь. Его мы осмотрим завтра. А корбеницу полови — славная уха получится, ты такой еще не едал. Корбеница водится только у нас, в Заонежье, и больше нигде.
— А разве ночью эта рыба клюет? — поинтересовался я.
— Клюет. Она днем не клюет, а ночью клюет, — заверил меня Анучин.
По его совету я изготовил снасти и устроился возле омута. От пряных запахов луговых трав и черемушника хмелило. Сидеть у реки было бы одно удовольствие, если бы не несметная армада комаров, донимавшая меня. Приходилось беспрестанно держать во рту сигарету, чтобы отгонять мошкару дымом табака.
Я внимательно следил за поплавком. Но долгое время мне попадалась лишь мелкая форель, которую, сняв с крючка, я отпускал обратно в реку — пусть живет, пусть растет и радуется. Мне была нужна корбеница. А она стала хватать наживку только перед утренней зарей, да так, что за час я успел выудить штук полста.
Неожиданно слух мой уловил чьи-то шаги, кто-то приближался к реке, а кто — из-за кустарника не было видно. Но уже через минуту на берег вышел высокий старик, тощий, как сухая вобла, с длинным и морщинистым лицом, обрамленным рыжеватой бородой. Левой ноги у него не было, вместо нее из-под брючины торчала березовая деревяшка. Опираясь на посошок, незнакомец подошел ко мне, снял кепчонку и, поздоровавшись, спросил:
— Значит, ешь бы те мошкара, сюда пожаловал. А зачем?
— Да вот корбеницы захотелось.
— Вижу — клюет, — одобрительно кивнул старик, оглядев мой улов. — А я вот на этом бережку пятидесятую весну встретил. Сейчас вот конец лета, а я все равно прихожу сюда побеседовать с рекой да с утренней зарей. Вот так-то, ешь бы те мошкара. А сам-то откудова?
— Издалека. Отсюда не видно.
— Ладно, паря, не юли, знать хочу, с кем имею честь…
— В Вытегре живу, хотя в ней не родился и не крестился.
— А раз живешь там, то стало быть по нраву тебе пришлась Вытегория.
— Конечно, по нраву.
— А как звать-то?
— Ефимом.
— Эх ты, ешь бы те мошкара, был в моем взводе Ефим Баженов, головастый парень, такому палец в рот не клади — откусит. Разведчик был первый сорт!
Я смотрел на старика и удивлялся его лучистым глазам, которые светились по-молодому задорно.
— Ромашка! — радостно воскликнул подошедший к нам Анучин.
Пришелец, взглянув на него, насупился.
— Ромашки давно не стало, а есть почетный колхозник Роман Романович Ремешов. Понял?
— Понял! Все понял, — присвистнул Демьяныч. — А ты, Ромашка, погляди на меня получше, может, что и вспомнишь…