Старик внимательно уставился на него, и постепенно лицо его озарилось широкой улыбкой.
— Товарищ полковой комиссар! Старший сержант разведроты Роман Ремешов прибыл встречать утреннюю зарю, — четко отрапортовал он, приставив руку к козырьку кепчонки.
Анучин мягко опустил руку старика вниз и тепло обнял его.
— Довольно с тебя того, что было. Я ведь помню, как ты со своей разведкой помогал полку вышибать немца из его укрепленных пунктов и как немецкого полковника захватил под Воронежем, а фриц-то этот оказался большой шишкой. Мы же тебя тогда к награде представили. А помнишь, как я тебе вручал первый боевой орден?
— Помню, все помню, это не забывается, — глаза Романа затуманились от слез.
— Ты чего, Ромашка! — подался к нему Демьяныч. — Не плакать, а радоваться надо тому, что был не трусом, а настоящим солдатом, любящим свою Родину.
— Слеза, ешь бы те мошкара, хотя и есть слабость человеческая, но в такие минуты простительная, товарищ полковой комиссар.
— Сейчас я для тебя не комиссар, а просто Александр Демьянович Анучин. Хочешь — можешь называть даже Сашкой, не обижусь. Ведь я тебя по-прежнему Ромашкой зову. — А где твоя, Ромашка, левая нога осталась?
— Под стенами Берлина. Третьего мая это случилось. Послали меня в разведку к рейхстагу. Разведал я все, что надо было, уже в роту вернулся, все обсказал и к соседям направился. А тут как грохнет снаряд — и будь готов, испекся. Отлежался в госпитале и к концу сорок пятого года домой заявился. Каюсь… шел я в свою Куржексу и думал, примет ли меня одноногого моя Аннушка. Не испугается ли покалеченного? Нет, славу богу, не испугалась. С радостью встретила. «Без головы жить и работать нельзя, — сказала, — а без ноги можно». Стал я работать в поле бригадиром, уважение от народа поимел — разве худо?
— Очень хорошо, что ты жив остался и что мы с тобой, бывшие товарищи, встретились снова, — подхватил Демьяныч.
Он энергично взялся за приготовление завтрака, и уже вскоре мы с удовольствием угощались вкуснейшей ухой из выловленной мной корбеницы. Затем все вместе до полудня удили в реке рыбу. Улов наш мы целиком отдали Роману Романовичу, хотя он и пытался отказываться. Поблагодарив нас и пригласив в гости, Ромашка направился к дому. А мы пошли по береговой гальке в сторону ущелья, о котором говорил вчера вечером Анучин.
Река в этом месте степенно несла свои воды, но перед поворотом словно поднималась на дыбки, хлестко ударяясь пенящимся валом о высокую стену. Дальше идти было невозможно: вода, кругом вода, шальная, бурливая. Постоянно дробя стену, она создавала маленькое ущелье и в нем грот, из которого вода скатывалась обратно, и с брызгами летела в русло реки.
Оба берега так высоки, что залезть на них невозможно: не за что зацепиться, один сплошной камень в плитках, а между ними белые нити вдоль и поперек. Следы времен ледника заметны в каждом выступе и даже на вершинке узкого ущелья, где виднеется жиденькая растительность, а еще выше мачтовые сосенки.
Обогнув каменное ущелье, мы вышли к мостику. Река отсюда направлялась меж крутых берегов к Самино реке.
Два дня мы отдыхали в деревне Куржексе в доме бывалого солдата Романа Романовича. Семья у него небольшая: жена Аннушка и сын Николай. В избе — чистота и уют.
Хозяева обрадовались нашему приходу. Аннушка сразу принялась накрывать на стол, а друзья-фронтовики Демьяныч и Ромашка снова ударились в воспоминания военных лет. С Николаем мы познакомились вечером, за чаем.
— Почему на обед не прибегал? — спросил отец.
Сын раскраснелся и стал еще красивее.
— Хотелось сделать побольше, — тряхнул каштановыми кудрями.
— Значит, работал за себя и за того парня, что жизнь за нашу Родину отдал. — Роман Романович с гордостью посмотрел на Анучина: вот, мол, какой славный сын у меня вырос.
На заре я отправился половить рыбу к реке Самино. Небо было ласковое, нежно-голубое. Я устроился подле кусточков ольшаника и уже выловил пару крупных лещей и несколько окуней, когда ко мне со спиннингом в руках подошел местный учитель Борис Александрович Бобылев, как он отрекомендовался.
— Уху варим иль тресочку едим? — спросил он.
— Уху, — ответил я, кивнув на свой улов.
Меня заинтересовали приемы заброски спиннинга. Я наблюдал, как владелец его делает взмах удилищем и леса с пулькой бежит в даль реки, затем опускается на дно и при накручивании на катушку равномерно без рывков идет по дну зеркальцем вверх.
Вот Бобылев вытаскивает пульку и снова закидывает ее подальше. На этот раз она шаньгой пробегает по воде метров полста и погружается вглубь. Бобылев снова крутит катушку. Неожиданно сильный рывок со свистом натягивает лесу, как струну на гитаре, и уводит ее вправо к берегу, где растет, опускаясь к самой воде, плакучая ива. Но рыбак не ослабляет, а продолжает накручивать лесу и заставляет рыбину выйти на середину реки. Кто там на крючке — пока определить трудно. По повадкам как будто лосось, а впрочем форель и лосось по хватке похожи, только у лосося вся сила в хвосте, а у форели в голове… К тому же лосось дольше упорствует, а форель быстро утомляется и сдается.