Я сижу на берегу и почти не дышу, неотступно наблюдая за катушкой рыболова и за ходом рыбины. Вот она выскочила из воды, круто повернулась и пошла против течения, а потом осела на дне, будто замерла. Теперь сдвинуть ее с места нелегко.
Бобылев тоже отдыхает. Вытерев платочком лысину, он закуривает — и все это проделывает одной правой рукой, не выпуская из левой спиннинга и продолжая наблюдать за лесой.
Так проходит минут тридцать, но они кажутся мне вечностью. Наконец леса потихоньку ослабевает — рыбина идет к нашему берегу.
Но что это? Из воды показалась голова, потом хвост, и тотчас же рыбина снова ушла на дно и снова потянула лесу к подмывному берегу. Бобылев проявил завидное терпение.
Однако при всяком удобном случае он продолжал наматывать леску на катушку и наконец вывел рыбину на отмель. Теперь уже сомнений не оставалось: это был лосось. Видимо, умаявшись, он повернулся вверх брюшком. Бобылев подхватил его и, довольный, на руках вынес на берег. Но, заметив, что из живота лосося течет молока, помрачнел. Тут же освободив рыбину от крючка, он занес ее подальше от берега и отпустил. Раздувая жабрами, лосось сначала плавился поверх воды, но потом медленно, будто нехотя и с обидой, опустился на дно и уже через пару минут сделал шикарное сальто, показав нам свой широкий плавник.
Вернувшись в избу к Роману, я рассказал Анучину об этом случае. Тот сдержанно улыбнулся.
— Браконьеров становится меньше. Люди учатся беречь дары природы.
В деревне мы запаслись продуктами и, нагрузив вещевые мешки, поутру вышли на дальний волок. Мы решили сначала пройти весь Губаревский лесной клин, добраться до деревни Соковицы, что приткнулась к Айнозеру, а потом через село Покровское пересечь всю Андомскую дачу белых берез и выйти к Мальянским порогам. Троп и дорог в лесу нет, надо торить самим по компасу.
До реки нас провожал Роман. У перехода мы простились, поблагодарив его за гостеприимство и пригласив к себе.
— Ладно, други мои! Ешь бы те мошкара, будет случай — загляну, — ответил Роман и стал подниматься в гору по езжей дороге, которая вела прямо к его домику.
А мы, перейдя на другой берег реки, двинулись по тропинке, что тянулась между камней разной величины и расцветки. Это шла с востока на запад каменная гряда.
— Далеко ли она идет? — спросил я у Анучина.
— По моим владениям она тянется на полтысячи километров, — заверил он. — Дальше к Пудожу и к Каргополю не мерял — не знаю.
— А в исторических описаниях этой гряды нет?
— Нет. Здесь, пожалуй, никто из ученых не бывал, ничего тут не видал, а стало быть, и не описывал. Вот геологи тут шестой год копаются и, надо сказать, кой-что выкопали: красную, синюю, белую, бурую, голубую и зеленую глину нашли подле Ноздреги реки.
До деревни Кюрзино мы шли вдоль каменной гряды, а там в заполье пробегала узкоколейная железная дорога Сорокопольской запани, она резала напополам лесной Губаревский клин.
Скоро нас догнал тепловоз с одним пассажирским вагоном.
— Милости прошу в вагон, если по пути! — пригласил нас машинист.
В вагончике было удобно и весело. В нем ехала на работу смена лесорубов. Кто-то играл на баяне, остальные пели песню «Наш паровоз вперед лети…» Мы тоже подхватили ее.
У поселка, который только начинал строиться, тепловоз остановился. Мы простились со своими попутчиками и вскоре вклинились в лесную гущу, где, казалось, не ступала нога человека.
Мраморные стволы сосен с круглыми папахами крон как будто подпирали небо. Высокие сопки были покрыты ельником. А при подходе к реке нам встретились березовые рощицы с маленькими поляночками, сплошь заросшими кустарником.
Андома в верховьях была неширокая, менее перекатистая, но глубокая. В одном из порогов близ большой бочаги мы перешли реку вброд и оказались на ее правом берегу.
Шагать подле реки было тяжело. Высокая трава все время путалась в ногах, и мы свернули в ровный, но рослый березняк.
Солнышко скатывалось к западу и постепенно скрылось за зубчатой лесной стеной по ту сторону реки. Потянуло прохладой и сразу стало легче шагать. Очень часто почти из-под самых ног выпархивали рябчики, вальдшнепы, а на одной из проплешин подле маленького болотца заквокали тетерки, заговорили гуси.
Мы оба понимали, что до деревни нам засветло не добраться, а поэтому решили переночевать у озерка, название которого не знал даже Демьяныч.
Своим очертанием оно напоминало берестяной лапоть. Справа, слева и спереди озеро опоясывал густой лес, и только с одной стороны было болото.
Раньше возле этого озера была лесная избушка, невесть кем и когда построенная. Но на месте ее мы нашли лишь пепел да черные головешки.
Обругав недобрым словом того, кто спалил избу, Анучин предложил ночевать в гамаках.
— Здесь на подошве земли спать нельзя. Зверей много, — пояснил он.
Что такое лесной гамак, я уже знал и предложение Демьяныча встретил с удовольствием: из гамака я мог увидеть и услышать ночную жизнь лесной глухомани.