Низовая Печора — Печорский уезд, Архангельской губернии. На огромном пространстве всего 40 тысяч жителей, живущих в селениях по обеим сторонам р. Печоры и ее притоков Цыльмы, Пижмы, Нерицы и некоторых других. Край в особенности глухой, удален на огромное расстояние не только от столиц, но даже от своего губернского города отстоит на 800 верст! Край, совершенно отрезанный от мира, без железных дорог и почти без сообщений. Из Архангельска до центра Печоры, Устьцыльмы ведет тракт в 800 верст длиной, главным образом берегами рек, сначала Сев. Двины и Пинеги, затем Мезени. Два раза на этом пути встречаются «тайболы» (первая между рр. Пинегой и Мезенью, величиною в 100 верст; вторая между Мезенью и Печорой 250 верст), где нет ни одного селения, кроме земских станций, а обитателей, кроме ямщиков. Два раза в год, во время распутья, Печорский край на месяц-полтора отрезывается от России совершенно, даже почта не ходит. Летом, кроме тележного пути, есть еще морской: от Архангельска до села Куи, с 20 июня до сентября делают 3—4 рейса морские пароходы.
Занятие жителей в Устьцылемской волости — жалкое хлебопашество, а главным образом ловля семги и прочей рыбы, увозимой затем скупщиками в столицу, и звериная ловля; в Пустозерской волости — исключительно ловля семги и морские промыслы; в последней волости совсем не знают хлебопашества, не видали огурцов и капусты, а навоз называют сором. Эти исключительные, даже в Архангельской губернии, условия края, конечно, отразились в его сказках. В Печорском крае еще вполне сохранились былины, хотя и разрушаются постепенно; носятся по праздникам парчовые, старые, боярские костюмы, совершаются старые, полные длинных церемо ний свадьбы, поются древние песни, а грамотные люди (старообрядцы) до сих пор услаждают себя чтением рукописей XVII и XVIII веков.
Разумеется, все это не могло не отразиться на сказках. Во-первых, только на Печоре я нашел сказочника, который рассказывал мне сказки тем старинным укладом, которым оне, вероятно, первоначально были составлены, с полным сохранением того склада их, который А. Н. Афанасьев называет «обрядностью» сказки. Мой сказочник Алексей Васильевич Чупров был у меня именно тем единственным сказочником, который передает сказки так, как оне, может быть, должны были говориться в старину. Дальше уже во всем сборнике вы не найдете такого сказочника (см. его сказки №№ 2, 3, 4, 5 и стр. 55).
Лес, вода и вообще реки и озера и в частности море фигурируют почти в каждой печорской сказке. Герои сказок ходят и плутают, «шаврают» по лесам и болотам, плавают по рекам, озерам и морям; на морях беспрестанно, чуть не в каждой сказке ездят не только на кораблях, в моря спускают людей в бочках; спускаются герои сказок даже на дно морское и там действуют и снова выходят сухими из воды на свет божий. Даже в шутливых прибакулочках-скороговорках везде река и море. Например, в небылице, как «40 братьев ездили отца крестить» кобыла скачет через реку и перерывается (19)[5]. В анекдоте о зырянине весенний печорский лед напирает на зырянскую избу, зырянин сердится на Бога и хочет расколоть икону (30). Одна скороговорка начинается: «на мори, на кияни, на острове Буяни» (10). В другой говорится, что «за морем скот дешев, быков меняют на оводов, мух на телят, телят на комаров». Пустозер Алексей Иванович Дитятев рассказал замечательную в этом отношении скороговорку (54), имеющую сплошь местное значение и, несомненно, местного же происхождения. Тут упоминаются какие-то Алексей Фомин, Паша Громован, Афонька, Исак да Амгле самоедин, Гришка и Микишка, худые самоедишки; все это, несомненно, местные жители, на которых составлена шутливая скороговорка: они ходят по морю и промышляют ошкуев, облемаев, нерпей, зайцев и проч. (54).
Промыслы — рыбная и звериная ловля, вообще сильно отражаются в сказках. Например, «Горчев задумал ехать по синему морю стрелять гусей и лебедей» (6). Описывается «чудо чудное» в лесной избушке, во время промысла, когда облупленный заяц скочил и убежал (9). Старик идет в лес силки ставить (16). В шутливой форме описывается ловля пустозерами семги (24). Мужик стоит в воде, бородой «ез заезил, ртом рыбу хватает» (47) и пр. и пр.
То, что Устьцылемская волость населена потомками вольнолюбивых новгородцев[6], не могло не отразиться в совершенно свободном взгляде на царя, где нет и тени низкопоклонства и лести, что, может быть, сказалось бы в сказках Пустозеров, потомков московских служилых людей. Например, у А. В. Чупрова говорится в одной сказке: «Этим царям што дурно, то и потешно» (2). У него же Черепан на вопрос «Разве государь дик?» отвечает: «А как государь не дик? У бояр полны погреба денег лежат, да все их жалует, а у беднаго, у нужняго с зубов кожу дерет, да все подать берет» (7). У Чупрова же Григория Ивановича вор бьет царя по косице (17), и пр.
