Она снова потянулась, чтобы коснуться меня, но я предупредительно выставил руку. Она застыла с поднятой рукой, как и я. Потом я опустил руку, позволив ей протянуть свою через разделяющие нас световые годы и нежно зачесать мои волосы назад.
Спустя секунду она убрала руку, ожидая моей реакции.
Но я никак не реагировал. Не мог.
– Послушай, Лиз, когда я летел сюда, мне казалось, что ты хочешь того же, что и я. Я не знал тогда о твоих нынешних мыслях, поэтому ожидал, что мы можем попробовать исправить положение. Вот и все, чего я хотел. Но то, что ты со мной сделала, напоминает работу шестнадцатитонного парового молота с потрясающим шумовым эффектом и надписью: «Вот и все, люди!» А сейчас… – говорить об этом мне было больнее всего, – ты пришла сюда и хочешь просто посидеть со мной и, может быть, даже слегка обнять. Этим ты сводишь меня с ума, потому что, если я сдамся, это ничего не изменит. Ничего. По крайней мере, в реальном мире. Меня по-прежнему будут ненавидеть, и я по-прежнему буду мешать тебе. И по-прежнему останусь глупым занудой…
– Ты не глупый.
– Да, но все равно зануда. Ты сказала, что тебе будет легче без меня. И ты права, Лиз. Ты так права! Может быть, весь этот проклятый мир станет лучше без меня. Вот что я сейчас чувствую, и я не знаю, как это изменить. Вот почему нам не стоит и пытаться, разве нет? Иначе кто-то из нас скажет или сделает какую– нибудь глупость, и тогда… ну, ты ведь знаешь, что тогда будет.
Лиз кивнула. Потом выпрямилась и посмотрела в окно. Она явно не знала, что делать. В конце концов она сдалась и присела на кровать рядом со мной.
– Не знаю, – сказала она, – но у меня все болит. А когда у меня все болит, я привыкла идти к тебе и получать знаменитый массаж спины. Я надеялась, что мы можем…
– Не смей произносить это, – быстро перебил я. – Нет. Мы. Не можем. Быть. Друзьями.
В ответ она рассмеялась, собственно, слегка хихикнула – но все равно это был смех.
– Ты прав. Мы не можем быть друзьями. Но и врагами не можем быть тоже. Что остается?
Я покачал головой.
– Не знаю. – И я.
После долгого молчания я произнес: – Поистине глупо и вообще не укладывается в голове вот так сидеть здесь, любя и ненавидя тебя одновременно. Мне так больно, что хочется отплатить тебе тем же, и в то же время я очень хочу обнять тебя, потому что от этого уйдут боль и ненависть из нас обоих… – Я посмотрел ей в глаза. – Я дурак. Я действительно все изгадил, да?
Она кивнула с такой грустью, что у меня оборвалось сердце и слезы побежали по щекам. Я не пытался остановить ее, когда она протянула руку и нежно положила свою ладонь на мою. Ее большой палец тихонько пробрался вниз и уютно устроился в моей руке. Она легонько сжала ее.
– Все уже давно изгажено, Джим. Больше нет правильных ответов. Любой всего лишь старается найти удобного козла отпущения.
Я промолчал, не зная что говорить.
– Ты просто идешь… – Она рассеянно провела рукой по волосам. – Просто продолжаешь идти – большую часть времени в одиночку или с неопытными детьми, без поддержки, – но ты все-таки идешь, никогда не жалуясь. Ты просто идешь и делаешь свое дело, а потом возвращаешься, и никто не поздравит тебя, не поблагодарит, даже не скажет: «Вот это парень». Никто никогда не объясняет тебе, что творится вокруг, нужна ли твоя работа или нет. А потом тебя же обвиняют в злобствовании и срывах.
– Не старайся оправдать меня, Лиз. Пожалуйста. Не надо. Я был не прав, и мы оба это знаем.
– Меня больше не интересует, кто прав, а кто виноват, Джим. У меня остался только ты один. – Ее голос дрогнул. – Я сидела в своей комнате и жалела, словно ударила щенка. Не думаю, что у нас осталось много времени, и… о, будь все проклято, Джим! – Она всхлипнула. – Я не хочу умирать одинокой!
Лавина чувств захлестнула меня. Я сам расплакался. Не мог сдержаться. Мне было так же страшно, как и ей. Я притянул Лиз к себе. Она, рыдая, упала мне на колени, и все, что я мог сделать, это изо всех сил прижать ее к себе и удивляться, как я все это выдерживаю.
Как мы все выдержим дальше?
