— Выходит, не все знал. Мы же вскрываем тело, а не душу, а чужая душа — потемки. Да и что теперь говорить? Сейчас приедут дети и вдова, нужно продумать план действий, они такие разные, эти дети… И убери этот «Содом и Гоморру».
Тем временем в помещение, дожевывая гамбургеры, весело смеясь и громко разговаривая на английском, зашли два афроамериканских студента-практика.
— Гет зе хел аут оф хеа. Ин хеа итенети бикамс инфинити![4] — на хорошем английском языке, бледнея и задыхаясь, прокричал обычно сдержанный Курилко. — Энд вайп бред писес фром э биэд[5], — вдогонку, уже вполне спокойно, но тоже по-английски добавил Курилко.
— Да что же это за церковь у вас такая, что даже с мертвыми воюет? — убивалась вдова Голицына, картинно заламывая руки. — Он при жизни столько жертвовал на храмы, а они отказались его отпевать после смерти.
Родные и близкие, собравшиеся на поминках Голицына, стали наперебой ее успокаивать.
В перерыве между поминальными речами и заупокойными тостами к Антону подошел Вадим.
— Вадь, ну как ты думаешь? Почему? Чего ему не хватало?!
— Тоша, теперь сам Бог велел выполнить волю отца, раз она стала последней. Бросай эту чертову контору и иди ко мне в банк. У тебя красный диплом. Сколько можно держать всю семью в напряге? Думаешь, кто-нибудь скажет тебе спасибо за то, что ты делаешь? Посмотри на Сторожа или Крота, на эту пока еще живую наглядную агитацию с плаката «Ты успел добровольно уйти из милиции?». Пойми, из твоей конторы уходят или вперед ногами, или на носилках, или на инвалидной коляске, редко на «бентли». Не заставляй меня выполнить последнюю волю отца против твоей воли.
— Вадь, заткнись! Без тебя тошно.
— Тоша, а мне не тошно? — невольно скаламбурил Вадим.
От печальных мыслей Антона отвлек подошедший к нему пьяный Кротов.
— Считаешь, что я, бродяга с помойки, не понимаю тебя, профессорского сына, рожденного у теплого унитаза?
— Ну, во-первых, я уже профессорский сирота, а во-вторых, унитаз был не только с подогревом, а и со скоростным сливом.
— Не понял. Это позолоченная молодежь так шутит? Да ты с твоими широкими взглядами на профессию, с твоими детекторами лжи и прочими уродливыми гримасами прогнивших систем уже давно должен сидеть своей нежной задницей на сучковатом колу нашего правосудия. А слепая «провизорша», глухая и равнодушная к жизням и судьбам, должна вооружиться тупым мечом и свободной от аптекарских весов рукой делать обрезание твоим прогрессивным методам. Начитаетесь дурацких книжек, насмотритесь идиотских фильмов и думаете, что все будет по закону! Как твой друг Курилко без анестезии вскрытие не делает (чтобы душе не больно), так и ты, пока насильнику права не зачитаешь, наручники не достанешь.
— Крот, не нарывайся. Моя душа — не проходной двор и не привокзальный Дом колхозника. В ней нельзя гадить и остаться на одну ночь.
— Я тебе так скажу, товарищ будущий майор. Разница между нами — за век не обосрать. Ты думаешь, если система подотрется тобой или срыгнет в какой-нибудь Соликамский Белый Лебедь[6], ты выживешь? Да зуб даю, ни хрена. Ты даже не сможешь стать жемчужиной какого-нибудь козлячьего гарема. А будешь честно и скромно тянуть нелегкую лямку рядового секс-раба, эдакого смазливого мальчика по ночным вызовам.
— Заткнись, урод.
— Что, сука, проняло? Как в зеркале отразилось? — громко, чтобы слышали другие, спросил Крот. — А что за вонь? Кто-то обдрыстал себе ляжки? — Ухмыльнувшись, он выразительно посмотрел на Антона.
В тот же миг Крот повалился на пол от удара и инстинктивно выхватил пистолет. Остальные бросились их разнимать.
— Это из-за вас, дуболомов старых, нас называют легавыми! Это вы привыкли бить человека, когда он в наручниках, и затягивать смирительную рубашку, пока горлом не пойдет кровь! Вы предпочитаете пользоваться старым добрым, а главное проверенным другом всех оперов — противогазом вместо непонятного и безболезненного детектора лжи! — истерично кричал Антон. — А я не хочу лягаться с беззащитными и безответными. Если дуэль не на равных, то это и не дуэль вовсе, а убийство.
— Да пошел ты.
— Деда благодари, что еще жив.
В дверях появился начрайотдела Потапов.
— Вы что, детки, в солярии перегрелись или в джакузи перекупались? — сердито закричал Потапов. — Ну-ка, смирно! Привести себя в порядок! И помните, если хотите и дальше со мной работать, что офицер милиции, даже лежа под образами — на столе ногами к двери, — не должен забывать, кто он и что он. Завтра в десять оба в моем кабинете. Антон, прими соболезнования. Кротов, прими поздравления — твой рапорт об увольнении подписан.
Потапов ушел, ни с кем не прощаясь, декламируя себе под нос:
— Тоша, давай проедемся, — предложил Вадим, беря под локоть Антона.
