— Речь, Антон Януарьевич, как я понимаю, идет о явке с повинной? Проскакали все овраги, да споткнулись на бумаге. Дом два вопрос, как говорили древние. Мясо я съел, сигарету выкурил, перед тем как спуститься в ад, увидел рай, так что давайте бумагу. И пусть Леночка не уходит как можно дольше, она будет моей музой.
— У музы один творческий вопрос: а куда делся пистолет ТТ, благодаря которому мы познакомились? — С этими словами Лена поменяла позу, подобно героине фильма «Основной инстинкт».
Зарубин вытер салфеткой испарину на лбу и с улыбкой ответил:
— А пистолет украли вместе с сумкой на вокзале.
Антон и Лена переглянулись. После чего Голицын, дав Зарубину бумагу и ручку, попросил описать все подробно, вплоть до ареста. Зарубин склонился над листом и стал, периодически вдохновляясь Лениными ногами, быстро описывать события последних дней. После того как явка была оформлена подобающим образом, Зарубина увели в камеру, а Антон с Леной еще долго молчали, погрузившись в раздумья.
— Итак, тупик, сыщик. Тупик… — тихо сказала Лена.
— Черт его знает. Если Зарубин не врет, а твои ножки сработали как детектор лжи, получается, что наш гастролер вооружен и очень опасен, — задумчиво ответил Антон.
— Но с Батонским так поработали, что он даже тетю под Красноярском и всех родственников, живших на оккупированной территории, вспомнил. Почему же про пистолет не сказал?
— Если Батон меня обманул, я его «обиженным» скормлю! — взорвался Антон.
— Успокойся, сыщик. Пока что ясно одно: без разговора с Батоном мы не сдвинемся с места.
— Ну, тогда не будем терять время. Ты, Лена, найди Дубцова и оформляй Зарубина в СИЗО. Я уже договорился с Уваровым об условиях его содержания. А сам поработаю с Батоном — и в этот раз шанса ему не дам.
Лена встала, послала Антону воздушно-капельный поцелуй (кстати, воздушный — это капелька надежды) и вышла из кабинета.
Антон подумал о том, что его личная жизнь постепенно набирает какие-то реальные очертания и что это хорошо. Ведь в случае с Леной от него практически ничего не зависело. Да и на работе теперь будет меньше проколов!
Батона привели в тот момент, когда Антон говорил по мобильнику, объясняя одной своей старой знакомой, что он полностью сменил ориентацию и что женщины теперь не интересуют его. С появлением в его жизни Лены такие звонки стали смертельно опасными.
Антон отпустил конвой в коридор, но наручники с Батона снимать не стал, что само по себе было плохой приметой.
— Что это вы, гражданин начальник, с «креста» меня насильно сняли? Долечиться не даете.
— Ты, Батонский, не Спаситель, чтобы на кресте висеть. А с больнички тебя выдернули потому, что правду ты мне не сказал.
Батонский прижал к груди скованные наручниками руки и, укоризненно глядя на Антона, стал клясться и божиться, что сказал правду, только правду и ничего, кроме правды.
— К тому же я прошел проверку на детекторе лжи, — победно закончил он.
— Да нет, Батоша, ты мне не всю правду сказал. Ты скрыл от меня одну важную деталь.
— Это какую такую деталь?
— Не испытывай, Батон, мое терпение, а то сегодня прямо с «креста», как ты упорно называешь тюремную больницу, поедешь в холодный подвал — так я любовно называю карцер. Ты почему про пистолет ТТ не сказал?
— А вы, гражданин начальник, про последний довод королей слыхали?
— Это про артиллерию, что ли? — усмехнулся Антон.
— Про тяжелую артиллерию, — уточнил Батон. — Ведь меня после лечения могут депортировать в одну солнечную республику, а на мне там много долгов перед ее суровым законом.
— Как я понимаю, это торги?
— Именно так, гражданин начальник. Вы человек слова. Я вам про «волыну» эту толкую, а вы меня крепите по любому, но одному эпизоду, на выбор. И — встать, суд идет. Я бы все равно перед этапом к вам попросился. У меня, кроме вас, порядочных ментов и нет больше. Клянусь здоровьем матери районного прокурора. Вы самый путевый мент в моей биографии.
— Что ж так слабо, Батон? Всю жизнь в этом бизнесе, а связями надежными не обзавелся.
— Опять вы за старое, гражданин начальник. Кому что, а оперу вербовка. Говорил же, о моих делах — сколько скажешь. О чужих — базар беспонтовый.
— Ну хорошо, Батон, считай, что договорились. Ты мне — «волыну», я тебе — наш народный суд и отсидку на родине.
— Заметано, начальник.
— Я тебе не начальник, а ты мне не подчиненный. Да и гражданином ты станешь только после решения суда. А пока ты хоть и подозреваемый, но товарищ. Так что я тебе или Антон Януарьевич, или товарищ капитан. Впрочем, назови хоть мешком, только коноплей не набивай. Итак, где «волына»?
— На вокзале. Вернее, не на вокзале, а за вокзалом, возле насыпи, я покажу, где она спрятана. Заодно и воздухом свежим подышим перед погружением.
— Смотри, водолаз, если «волыну» не найдем, для тебя воздух свежий несвежим станет.
— Что вы, товарищ капитан! Да нешто мы дебилы олигофреновичи, да нешто мы добра не помним? — заблажил Батон, валяя многострадального ваньку.
