Ему потребовалось шесть часов – шесть часов изматывающего, изнурительного пути ползком через густую высокую траву, и все это время он страдал не только от невыносимой боли в спине, но и от унизительного чувства страха, порожденного собственной беспомощностью. Человек с сорока килограммами песка на спине ползет на вражескую территорию. Разве можно придумать что-нибудь более смешное, более трогательное, более жалкое? Его мог убить любой дурак с винтовкой. Ему казалось, что у него не осталось энергии, все его чувства были заглушены болью и сплющивавшей грудную клетку тяжестью огромных мешков, навьюченных на спину. Он полз, и полз, и полз уже целую вечность.
И все же он каким-то образом добрался до нужного ему места и отправился назад, когда землю уже осветили первые лучи восходящего солнца. Он проспал весь день и весь следующий день, потому что спина у него страшно болела.
На третий день он снова пополз, на сей раз взяв с собой винтовку и мешок со специально снаряженными патронами. Это оказалось намного легче. Он добрался до своего пригорка задолго до рассвета и располагал хорошим запасом времени, чтобы устроиться.
Снайпер зарядил винтовку и попробовал несколько расслабиться, привести себя в состояние своеобразного транса, которое, как он точно знал, было ему необходимо. Но расслабиться по-настоящему ему так и не удалось. Он оставался напряженным, чувствовал раздражение. Два раза его напугали какие-то шумы. Разыгралось воображение: он почти воочию видел над собой огромный черный самолет, видел, как земля встает стеной, перевернутая снарядами пушек. Он вспомнил, как, отчаянно напрягая силы, куда-то полз, как от страха его разум отказывался работать, как мир буквально взрывался позади него. Через этот ад невозможно было проползти, никакого «через» просто не существовало. Он полз и полз, и в его ушах непрерывно гремели взрывы, полностью оглушившие его, и оставалось надеяться лишь на то, что он ползет в нужном направлении. А какое направление было нужным?
«Если он был там, то теперь он мертв», – услышал он слова одного из морских пехотинцев, обращенные к другому.
«После этого никто не смог бы уцелеть», – ответил второй.
Они находились так близко! Они стояли в трех метрах от него и болтали, как рабочие во время обеденного перерыва!
Соларатов в тот момент мечтал о том, чтобы превратиться в ничто. Как затаившееся животное, он остановил все проявления жизни, над которыми был властен. Возможно, он даже перестал дышать, – во всяком случае, ни один нормальный человек не назвал бы это дыханием. Его пульс почти замер, температура тела понизилась, глаза полузакрылись. Он распластался по земле, даже каким-то образом расплющился на ней, наполовину погрузился в нее и готов был не позволить себе ни малейшего шевеления на протяжении всего дня. Морские пехотинцы все время ходили вокруг; однажды он увидел прямо перед носом массивные тропические ботинки. Он обонял резкое зловоние горящего бензина, когда они поливали местность из огнеметов; он ощутил их радость, когда они нашли винтовку, которую он выронил в панике, и пришедшее ей на смену раздражение оттого, что они так и не могли найти труп. А ведь труп был тут, почти у них под ногами, и все еще дышал!
Движение!
Чуть заметное шевеление вернуло его из того дня в этот. Через бинокль он разглядел в предутреннем свете, как что-то передвинулось прямо за валом, окружавшим базу американцев, хотя это происходило слишком далеко. Винтовка была уложена на мешки, буквально вмурована в песок, который был набит в мешки настолько туго, что, скорее, походил на бетон; приклад с той же силой упирался в меньший мешок. Снайпер скорчился позади, чувствуя себя так, будто он расплылся вокруг винтовки, лишь бы не сдвинуть ее ни на волос – настолько идеально она была установлена. Его глаз приник к окуляру.
Он снова увидел движение: похоже, это лицо показалось над бруствером.
Вверх, вниз, потом снова вверх, снова вниз.
Его палец прикоснулся к спусковому крючку; сердце колотилось в груди, как кузнечный молот.
Ну вот, наконец-то затянувшаяся охота закончилась.
Нет!
Он следил за тем, как они поднялись над бруствером, сначала стрелок, а за ним и корректировщик, перевалились по очереди через мешки с песком – как же далеко все это происходило, – снова сошлись в овраге и направились по нему вверх.
Его заполнило бесконечное сожаление.
«Ты побоялся стрелять».
«Нет, – ответил он сам себе. – Сегодня ты не был на это способен. Ты не находился в зоне. Ты не мог бы произвести выстрел».
Это была чистая правда.
Лучше позволить им уйти и положиться на то, что вскоре ему представится еще одна такая возможность, чем поторопиться и пустить насмарку все затраченные труды, все надежды и все обязанности, возложенные на его плечи.
«Нет. Ты поступил верно».
Счет уже шел не на месяцы. И даже не на дни. Донни остался всего день.
Один-единственный день.
