— И мне тоже? — невесело усмехнулся Антонов. — Некуда! Пройдемся?
Вечер был на диво хорош для этого времени года, нежарким, мягким и спокойным. Океан, вызолоченный закатным солнцем, круто вздымался к небу, сливался с ним, и казалось, что за уродливыми силуэтами прибрежных дюн, поросших колючими дикими кактусами двухметровой высоты, был не край Африканского континента, а край всей планеты, и за ним начинался мир пустоты, озаренный пламенем космических катастроф.
Справа, в сторонке от серых бетонных крыш городских окраин, на прибрежном холме возвышался ломаный контур старинного португальского форта и над ним высокая, сужающаяся к вершине, похожая на минарет сторожевая башня.
Они сели на свободную скамейку. Океан дохнул им в лицо теплой сыростью, за дюнами слышался глухой рокот прибоя.
— …Вот так же шумел океан и четыреста лет назад, когда португальцы строили этот форт…
— Он так же шумел и миллион лет назад, когда не было ни фортов, ни португальцев, даже советских консулов… — с легкой усмешкой поддержал Антонова Камов. — Нас не будет, а он останется! Вечность! Что мы перед ней? К стоит ли нам, дорогой Андрей Владимирович, суетиться, мельтешить? Как говорится в стихах: «Поглотили нас волны времени, и была наша участь мгновенной…»
У обочины дороги стояла машина Антонова, в машине письмо, которое он должен сегодня отдать жене. Письмо, написанное каллиграфическим почерком. Где-то у Льва Толстого он читал о том, что ревнивец наделяет соперника либо самыми плохими качествами, чтобы унизить его хотя бы в себе самом, либо, наоборот, оценивает в нем качества соперника возвышающие, дабы не казнить себя сознанием, что его предпочли ничтожеству. Раньше Антонов никогда и не думал о возможных соперниках, а вот сейчас почти убежден, что этот каллиграф из Ленинграда и есть его соперник, который хочет отобрать у него жену. Что за вздор — у него соперник!
Антонов покосился на Камова. Тот снял очки, чуть подавшись вперед и наморщив лоб, смотрел подслеповатыми глазами в сторону океана — то ли думал о чем, то ли просто подставлял прохладному ветру лицо. А ведь у Камова, кажется, тоже есть соперник. Борис какой-то, муж этой самой Тошки. А Камов хочет Тошку у Бориса отобрать. В этом и состоит механизм жизни: каждый борется за свое.
Солнце, пробившись сквозь плотные слои туч у горизонта, коснулось раскаленным краем плоскости океана, и сразу же резко изменились световые декорации над головой, в густо-голубой бездне неба засветилась легкая, как туман, гряда перистых облаков, между ними проступили крупные и яркие звезды. А ведь прав Камов: мгновенна участь наша в подзвездном мире!
— Что, если мы с вами, Андрей Владимирович, возьмем сейчас и махнем в гости к Екатерине Иннокентьевне? Прямо так, без приглашения? Как думаете?
— Махнем!
Какой молодец этот Камов!
Без труда нашли маленькую виллу, которую снимал Литовцев, довольно простой одноэтажный дом, сложенный из нескольких железобетонных плит с отверстиями для дверей и окон. У подъезда, как волосатые уши странных чудовищ, торчали широкие, мясистые, в длинных шипах листья садовых кактусов.
Услышав шум затормозившей у подъезда машины, на крохотную терраску вышла сама Катя.
— Боже мой! Какие гости!
В свете уличного фонаря ее фигурка показалась хрупкой, почти детской. Она легкой походкой прошла по бетонным плитам дорожки, ведущей к воротам, открыла калитку, протянула руку, приглашая:
— Извольте входить, господа!
Антонов мгновенно отметил этот изящный, приглашающий жест руки, старомодный, как и сама фраза: «Извольте входить, господа!»
— Извините нас, незваных, — вдруг смутившись, стал оправдываться Антонов. — Просто мы оказались недалеко от вашего дома…
Она горячо запротестовала. Нет! Нет! Это прекрасно, что приехали. Она давно хотела их увидеть. И дядю просила, чтоб звал в гости. У нее кое-что имеется в холодильнике, сейчас быстро приготовит ужин. Только жаль, что дядя отсутствует, но, вероятно, скоро приедет, он в конторе своей фирмы.
Усадила гостей в холле, подкатила к ним столик на колесиках, уставленный бутылками с пестрыми этикетками:
— Пожалуйста, господа! Виски, джин, коньяк, водка! Водка, между прочим, настоящая, русская. Сейчас принесу лед, — и побежала в кухню к холодильнику.
Антонов еще ни разу не видел Катю на ногах, и сейчас воспринимал ее как бы впервые, все в ней было внове. Только глаза знакомы, яркие и мягкие, да темно-каштановые волосы с металлическим отливом. Сейчас волосы были собраны в тугой пучок и заколоты шпильками на затылке. Эта старомодная прическа натягивала кожу на лбу и висках, делала лицо строже, четче, зеленые глаза на нем выделялись еще больше, как главное его украшение. Она была похожа на женщин, изображенных на старых фотографиях в деревянных рамках, что висели на стене холла.
Пока Катя возилась на кухне, Антонов прошелся вдоль стен, рассматривая желтоватые от времени, но удивительно четкие породистые русские лица, глядящие из далекого прошлого. Должно быть, предки Литовцева и Тавладской.
