— Господа! У вас пустые бокалы! — воскликнула Катя, выходя из кухни с маленьким ведерком со льдом. — Почему же?
— Мы не очень большие любители… — развел руками Камов.
— Даже водки? — улыбнулась хозяйка. — Натуральной русской водки?
— Даже водки!
— Какая поразительная стойкость! — Она засмеялась.
Голос ее будоражил Антонова, он с тоской почувствовал потребность в женской ласке…
Интересно посмотреть дом, в котором обитает французский гражданин, живущий в Африке. В домах европейцев, работающих на этом континенте, стены непременно украшены традиционными африканскими символами — масками, щитами, луками, стрелами, шкурами зебр или леопардов, кожей крокодилов — в зависимости от состоятельности владельца. Кажется, что некоторые сюда приезжают только затем, чтобы за несколько лет накупить, выменять, выманить «самые-самые» редкие маски, заставить гостиные «самыми-самыми» взаправдашними тамтамами.
Всего этого в доме Литовцева не было. Кроме фотографий родственников, на стенах висело несколько картин, судя по всему, оригиналов — натюрморты, пейзажи, бесспорно европейские. Среди них выполненный в темных тонах портрет старика с седеющей бородой лопатой и генеральскими эполетами, бронзово поблескивающими на уходящих в тень плечах.
Африка присутствовала в доме Литовцева лишь в виде головы африканца из довольно редкого розового дерева. Это было чудо, а не голова. Сделана грубовато, чуть ли не топором, и главное ее достоинство заключалось в размерах. Голова напоминала валун величиной со стол и была высечена из целого бруса, взятого, должно быть, из основания лесного патриарха, поваленного где-нибудь в самом глухом углу джунглей. И как только эту махину доставили сюда и втащили в дом — здесь кран нужен!
Антонов с уважением потрогал голову, а восхищенный Камов признался:
— Никогда еще не видел столько красного дерева сразу!
На кухне звенела посуда. Антонов отважился заглянуть туда. Катя, присев, вытаскивала из шкафа тарелки.
— Помочь вам?
Она откинула голову, глядя на него снизу, и широко улыбнулась. «Улыбка-то у нее американская, во весь рот», — подумал Антонов.
— Извольте! — Антонова весело приглашали участвовать в обряде сервировки стола.
Он отнес в холл тарелки, она ножи и вилки.
— Вы ходите как балерина, — сказал ей Антонов.
— Я училась балету. Занималась два года, потом бросила.
— Где учились? — поинтересовался Камов.
— В Гонконге.
— Где?!
— В Гонконге! — Катя засмеялась. — Почему вы удивляетесь? Большой город. Есть и балетная студия. Правда, крохотная…
За какие-то минуты отсутствия в холле Катя успела переодеться. Сейчас была в легкой кружевной кофточке и черной юбке, которую спереди прикрывал свежий, хорошо отглаженный фартук с вышитыми на нем ромашками. От всего ее существа — волос, длинной худенькой шеи, чуть робкой улыбки, звенящего, с картавинкой голоса, обнаженных рук, от ее одежды — исходило ощущение чистоты и опрятности, душевной и физической. Ее теперешний облик был настолько несовместим с недугом, что поначалу они даже не догадались спросить, как она себя чувствует.
Ужин, сделанный, как сказала Катя, «на скорую руку», оказался превосходным — салат из свежих овощей под майонезом, бифштекс с кровью, спагетти с креветками. И все это было приготовлено за считанные минуты. Камов искренне, как ребенок, радовался предложенным блюдам.
За столом сразу же установилась атмосфера непринужденности, ее отлично поддерживала хозяйка, осторожно и тактично подбрасывая в общий разговор то вопрос, то реплику, то легкую шутку — как веточки в костер. Говорили о погоде — надвигается календарная зима, а с ней жара и сухие жесткие ветры из Сахары, а потом вдруг навалятся тучи, и начнется благодатный для этой земли сезон тропических дождей.
— Мой дядя говорит, что во время этого сезона ужасно тоскливо, — заметила Катя.
— Это верно! — подтвердил Антонов. — Грустный сезон. Дождь то потопом обрушивается на землю, то сыплет как из мелкого сита — нудно, утомительно. Влажность такая, что кажется, сожми в руке пригоршню воздуха — и из руки польется вода, будто в пальцах у тебя губка. Костюмы в шкафу покрываются плесенью и из черных становятся серыми. А изо всех щелей и нор начинают выползать гады…
— Но зимой этот сезон не такой уж долгий! — заметила Катя. — Зато потом какой расцвет наступает! Чудо!
Она встала, подошла к книжной полке, извлекла из нее небольшую тетрадку, открыла на нужной ей странице.
— Вот дядя на досуге перевел с языка даго на французский. Он у меня к языкам способный. За время жизни в Асибии изучил даже даго.
Катя снова опустилась в кресло:
— Он перевел на французский, а я сделала подстрочный перевод на русский. Это стихи некоего Уамбо, учителя из северной провинции. Как раз о сезоне тропических дождей. Хотите послушать?
Из тумбочки, стоявшей рядом с креслом, она извлекла очки и водрузила на нос. Очки в большой черной оправе изменили ее облик, Катя стала похожа на учительницу из гимназии.
