В задних рядах началась драка. Мистер Уокер, вырвавшись из ее гущи, пригрозил, что сообщит о Катерине в прессу. Пусть только попробуют избить его сына плетьми!
Но ни угрожающие взгляды горожан, ни слова главы Совета о Дурогородке уже не потребовались. Было очевидно, что мистер Уокер сломлен. Он принял ситуацию, а сейчас просто выпустил пар и смирился: само выражение его лица свидетельствовало об этом.
Но, похоже, мистер Уокер без колебаний проголосовал бы за наказание, если бы на месте Бурака был кто-либо другой.
Гризельда Хольст (выяснилось, что она тоже оказалась в зале) пыталась протестовать, заливаясь слезами. Ей дали говорить дольше всех, поскольку горожане испытывали к ней наибольшую симпатию. Однако Стив понимал, что это формальность, которая ничего не изменит. Люди почуяли кровь, им не терпелось начать голосование. Вдова мясника напомнила им о трагическом прошлом Джейдона: о том, как над мальчиком издевался его покойный отец, об эмоциональном надломе, ставшем причиной его состояния. Гризельда убеждала Совет в том, что ее сына необходимо лечить, а не наказывать.
– Дорогие друзья, умоляю вас! Мы ведь друг друга знаем, верно? Вы каждый день покупаете у меня стейки! Гамбургеры, телячьи котлеты, куриные крылышки, паштет!
– Уведите ее, пока она не перечислила весь ассортимент мясной лавки! – выкрикнул какой-то умник.
Плоская шутка, но мужчина добился своего. Гризельду, сотрясающуюся от рыданий, выволокли из зала.
Наконец наступил момент голосования. Мэзерс сказал, чтобы все, согласные с приговором, подняли правую руку. В воздух взметнулись сотни рук.
Три члена Совета тоже одобрили принятое решение.
Затем голосование продолжилось: пришел черед остальных, возражающих против жестокого приговора. Стив высоко поднял руку и обнаружил, что к нему присоединились и другие горожане, которых оказалось немало.
Среди них были и члены Совета, включая самого Роберта Грима. Стив приободрился. Голосование неоднозначно. Может, они помогут мальчишкам?
Значит, в зале собрались и адекватные люди, молча возразившие против средневекового балагана.
Когда стали готовиться к письменной процедуре голосования, слово взял Грим:
– Не глупите! Я знаю предписания Чрезвычайного Закона, но, по-моему, это полная чушь! И не забывайте, что, если настанут времена, когда мы освободимся от проклятия Катерины, нам предстоит посмотреть друг другу в глаза! Все останется на нашей совести. Сможете ли вы плясать на площади, распевая «Динь-дон, сдохла ведьма!», если ваши руки будут в крови? Сохраняйте хоть крупицу разума!
Но теперь люди помалкивали.
А письменное голосование было бесконечным. Народ медленно подходил к трибуне, где лежали четыре стопки распечатанных на принтере бюллетеней. Горожанам вручали фломастеры, которыми они ставили галочки в пункте «за» или «против», анонимно, не вписывая свои имена. Стив, Джослин и Тайлер проголосовали почти сразу. Стив кинул самодельный бюллетень в ту самую урну, в которую еще неделю назад бросал другой – во время выборов президента.
Семь дней назад они решали, кто будет править страной в течение последующих четырех лет, Барак Обама или Митт Ромни.
Что за абсурд, подумал Стив. Нити, связывающие Блэк Спринг с остальным миром, уже порвались.
Спустя час проголосовали и те, кто с трудом передвигался или сидел в инвалидных колясках, и те, кто стоял в ожидании возле раздевалки или на балконе. Сортировка и подсчет бюллетеней членами Совета заняли двадцать минут. Стив потерял из виду Джослин, Тайлера и Вандермееров. Еще никогда он не чувствовал себя настолько одиноким и отчаявшимся, несмотря на то что многие хватали его за плечо. Люди жаждали поподробнее расспросить Стива о происшедшем.
Внезапно Стив осознал весь сюрреализм ситуации. Возможно, обитатели этого места вынырнули из прошлых веков: они щеголяли в лохмотьях, пахнущих грязью и хворью, и хотели поглазеть на казнь. Наверняка Дип Холлоу Роуд превратился в грунтовку с колеями, выбитыми колесами телег, решил Стив.
Когда он выйдет на улицу, то услышит колокольный звон.
В Блэк Спринг остановилось время – сейчас на дворе тысяча шестьсот шестьдесят четвертый год…
Стив ощутил смесь усталости и облегчения, когда Колтон Мэзерс воззвал к аудитории:
– Леди и джентльмены, благодарю вас за внимание и не желаю более испытывать ваше терпение! Итак, одна тысяча триста тридцать голосов были поданы «за», шестьсот семнадцать – «против». Вынесенный приговор принимается.
По траурному залу будто прокатилась ударная волна ужаса. Люди осознали, что их соседи и друзья, благополучно укрывшись за анонимностью процедуры, позволили себе поддаться эмоциям. Помещение огласилось радостными и гневными восклицаниями. Кто-то плакал, кто-то возмущенно вопил, протестуя, но подавляющее большинство было удовлетворено вердиктом.
